Предлагаем вашему вниманию рубрику, в которой мы попытаемся поговорить о том, как издают фантастику.
Мы приглашаем к участию в рубрике всех тех, у кого есть желание рассказать об изданиях своего любимого автора, необычно оформленных книгах, знаменитых и не очень сериях, дизайнерских решениях и удачных находках, шрифтах, титулах, журнальных иллюстрациях, ляссе и далее до бесконечности.
Никаких ограничений по времени и пространству нет. Единственное пожелание: ваша статья обязательно должна содержать иллюстрации, потому как лучше один раз увидеть, чем сто раз прочесть.
Администрация сайта надеется, что фантлабовцам есть что сказать. Так давайте же сделаем рубрику познавательной и интересной!
Для начала несколько слов о книге, с которой мы познакомимся далее:
«Я читал “этот портрет чего-то, что не могло существовать, а оно существовало” целых пять дней. Том вроде бы и не особенно толстый, но настолько насыщенный фактами, именами, названиями книг, журналов и прочего, самого разного рода информацией, что требовалось время на переваривание. Том мемуаров “Жизнь в «Пшекруе»” (Warszawa: Wyd. Oficyna Wydawnicza MOST, 1995, 368 страниц) -- о первых двадцати годах существования “Пшекруя” (или, по мнению автора, о единственных годах жизни настоящего “Пшекруя”) написан Анджеем Кломинеком (Andrzej Kłominek).
Мне не удалось найти никакой информации об авторе, в самой же книге сообщается, что Анджей Кломинек родился в 1920 году, изучал право, управлял кооперативом в Еленя-Гуре, занимаясь работой, связанной с заселением Восстановленных территорий (Ziemie Odzyskane), после возвращения в Краков поступил на факультет журналистики Высшей школы социальных наук Народного университета, которым руководил Станислав Витольд Балицкий, и именно он привлёк Кломинека к работе в краковской газете «Дзенник Польский» (“Dziennok Polski”), где тот занял должность журналиста-обозревателя. Однажды в 1949 году на столе Кломинека зазвонил телефон — с ним связался Генрик Маркевич, который предложил ему сотрудничество с «Пшекруем», заключавшееся в создании фотохроники и, возможно, в написании комментариев на актуальные темы. Подробности предлагалось обсудить в редакции с МАРИАНОМ ЭЙЛЕ, основателем и главным редактором еженедельника.
Кломинеку очень понравилось предложение, поэтому он отправился на условленную встречу с ЭЙЛЕ, которого он до тех пор знал только по легенде, уже сопровождавшей его имя. Вот тогда-то, как он пишет, и «началось величайшее приключение моей жизни, которое длилось двадцать лет — самое важное и лучшее, что я когда-либо пережил».
Книга «Жизнь в “Пшекрое”» -- воистину панегирик в честь ЭЙЛЕ, гимн в честь выдающегося человека, сломленного событиями 1968 года, который ушёл из еженедельного издания, не дожидаясь неминуемого увольнения. Однако до этого ЭЙЛЕ привёл журнал к беспрецедентному расцвету, превратив его в окно в мир для «800 миллионов славян» -- так звучал популярный лозунг того времени (после того, как Китай присоединился к «прогрессивному лагерю»). В конце концов, когда журналисты набросились на Иосифа Бродского после присуждения ему Нобелевской премии, тот признался, что выучил польский, чтобы читать журнал «Пшекруй» — и он был не единственным! Краковский еженедельник диктовал моду и мелкие снобизмы, но прежде всего популяризировал «среди народных масс» замечательных поэтов, писателей, художников, как польских, так и западных. Тираж составлял полмиллиона экземпляров, и только из-за ограничений организации-распространителя «Рух» не увеличивался. В любом случае, однако, у него было значительно больше действительных читателей, потому что каждый экземпляр читали несколько человек. Неудивительно, что журнал раскупался практически в мгновение ока и едва ли не большей частью из-под прилавка.
На завершение – в порядке сплетни. Фамилия Кломинек недавно впала мне в уши – и я вспомнил, что в юбилейном выпуске ежемесячника “KRAKÓW” читал материалы, посвящённые Шимборской, и оттуда узнал, что поэтесса завещала квартиру своей подруге Ванде Кломинек, которая уже успела в ней пожить. Я потянулся за ежемесячником и, действительно, Ванда Кломинек упоминает, что они подружились с Шимборской семьями, поскольку мужья обеих женщин вместе работали в «Дзеннике Польском» (напоминаю, что мужем лауреатки Нобелевской премии был Адам Влодек, о котором Кломинек пишет в книге, что он был невероятным ценителем и опекуном молодых талантов). Сам Анджей Кломинек переехал («эмигрировал») в Варшаву после многолетнего «пшекруйного» приключения. Полагаю, он уже перешел в мир иной — или достиг прекрасного возраста 93 года…
Ну и ша! Ни слова больше! Все, кто захочет узнать много интересного о закулисных моментах издания журнала, истории дуэлей с внешней и внутренней цензурой, более-менее пикантные детали из жизни авторов, связанных с «Пшекроем», или, наконец, почувствовать атмосферу тех лет — просто ОБЯЗАНЫ прочитать эту книгу!»
«ДАНИЭЛЬ МРУЗ публиковал свои рисунки в “Пшекруе”, вероятно, ещё до моего прихода в редакцию, но в 1951 году вошел в штат. Он был сыном СТАНИСЛАВА МРУЗА, главного редактора еженедельника IKC «Na szerokim świecie». МРУЗ-старший (умер в Освенциме) был большим оригиналом, и сын пошёл по его стопам. Можно было бы собрать большую антологию анекдотов о ДАНИЭЛЕ МРУЗЕ, особенно о его знаменитой рассеянности, упрямстве, мрачном взгляде на мир и других людей. И эти внезапные восклицания МРУЗА «о, чёрт...» (на самом деле грубее. W.) -- когда он обнаружил, например, что через месяц после возвращения из Швеции всё ещё носит в кармане ключи, которые должен был вернуть хозяину квартиры перед отъездом.
ДАНИЭЛЬ МРУЗ был одним из студентов МАРИАНА ЭЙЛЕ в Академии изящных искусств, где тот преподавал сценографию. ЭЙЛЕ, как только освободилась должность художественного редактора-графика, предоставил ее МРУЗУ, но он ценил его прежде всего как рисовальщика. Он говорил, что МРУЗ -- великий художник. Я хотел бы напомнить, что значило заниматься таким искусством в начале пятидесятых. Короче говоря, это было вторжением сюрреализма в социалистический реализм. Вдобавок – в издававшемся массовым тиражом журнале. Влияние МРУЗА ощущалось и за пределами Польши. Чуть позже, когда оттепель уже сменилась заморозками и официальные польско-советские контакты сменились менее официальными, в редакцию появился гость из Москвы: бородатый (всё ещё большая редкость в СССР!) молодой художник, который рассказал МРУЗУ необычную историю. Так вот: он принадлежал к художественной группе «мрузистов», которые, изучая “Пшекруй”, познакомились с творчеством Мастера и взяли с него пример. Московские «мрузисты» решили обосноваться в редакции научно-популярного журнала, кажется «Знание — Сила», и практиковать сюрреализм в стиле МРУЗА, иллюстрируя научно-фантастические рассказы, публиковавшиеся в этом журнале (сам МРУЗ, впрочем, называл этот жанр литературы «межпланетной чепухой»). Увлекательная история! Я рассказывал ее время от времени, задаваясь, правда, вопросом, не перекрутил ли я в ней чего-то и не разукрасил ли – спустя столько лет. И представьте себе, что спустя годы я получил ее подтверждение. Советская драматургиня, диссидентка, с которой я случайно познакомился в Польше, рассказала мне, что да, было что-то вроде этого: группа авангардных художников захватила редакцию московского ежемесячника и пронесла туда сюрреализм под видом иллюстрации научной фантастики. Она даже назвала мне фамилию бородатого художника из этой группы, предположительно того, кто совершил паломничество в МРУЗУ, в Краков».
Фамилию Кломинек, впрочем, забыл. А интересно было бы ее восстановить. Может быть речь идет об этом человеке?
Сама по себе история появления молодых художников-нонконформистов в журнале «Знание – сила» никакой тайной, конечно, не является.
Вот что пишет об этом, например, Владимир Солоненко в статье «Как художники помогли писателям»:
«Первые изменения в облике журнала «Знание – сила» появляются в 1962 году. Среди иллюстраторов научно-популярных статей замечены ЭРИК БУЛАТОВ, БОРИС КЫШТЫМОВ, ДМИТРИЙ ЛИОН, ИЛЬЯ КАБАКОВ. А вот фантастику весьма удачно иллюстрирует БОРИС АЛИМОВ. Позже среди художников журнала появляются такие имена, как БОРИС ЖУТОВСКИЙ, АНАТОЛИЙ БРУСИЛОВСКИЙ, НИКОЛАЙ КАЛИНИН, РУБЕН ВАРШАМОВ, НИКОЛАЙ ПОПОВ. В 1964 году к ним прибавляются ЮЛО СООСТЕР, ВЛАДИМИР ЯНКИЛЕВСКИЙ, ИЛЬДАР УРМАНЧЕ, МИХАИЛ РОМАДИН. Среди последующих иллюстраторов журнала назовем ЭРНСТА НЕИЗВЕСТНОГО, ФРАНЦИСКО ИНФАНТЕ, ОЛЕГА ЦЕЛКОВА, СЕРГЕЯ АЛИМОВА, ВАГРИЧА БАХЧАНЯНА, ДМИТРИЯ ПЛАВИНСКОГО, МИХАИЛА ВЕРХОЛАНЦЕВА, АЛЕКСАНДРА РЮМИНА, АЛЕКСАНДРА АНТОНОВА, НИКОЛАЯ КОШКИНА. Искусствовед Галина Ельшевская обратила внимание на то, «что в порыве создать совокупный стиль журнала художники как бы энергетически подпитываются друг от друга».
Как видим, среди перечисленных имен немало художников-нонконформистов, представителей московского андеграунда. БОРИС ЖУТОВСКИЙ спустя много лет рассказывал, что научно-популярная литература (как и фантастика) была тогда наиболее далека от власти, от ее догляда. Для художников же это было и интересно, и за это еще и платили. Иллюстрация была отдушиной. При этом художников журнала он назвал людьми, исповедующими «внутренние профессиональные принципы сюрреализма».
И далее:
«Нельзя не сказать о тех, кто делал журнал. В начале 60-х его главным редактором был Владимир Мезенцев, затем недолго, с № 8 за 1964 год по № 10 за 1965 год – Игорь Адабашев, далее – Нина Филиппова, которую все, кто писал про журнал или упоминал о нем, называли не иначе как легендарным главным редактором (25 лет у руля). Имя главного художника в выходных данных появилось в № 5 за 1967 год – ЮРИЙ СОБОЛЕВ, такая же легендарная личность. Он немного сделал как художник, но вошел в историю нашего книжного и журнального искусства как один из самых блистательных организаторов художественного оформления. По воспоминаниям художника АЛЕКСАНДРА АНТОНОВА, это «был гуру, жрец, его обаяние было подавляющим. Курил трубку, носил ницшевские усы, вьющиеся волосы цвета темного пепла обрамляли лицо. В общем, Ницше и Фрейд в подлиннике, тантризм, дзэн, психоанализ и т.д. и т.п. При этом был очень снисходителен и демократичен. Плюс – увлеченный джазмен». Описание – яркое, но на фотографиях более ранних художник был другим, похожим на своего друга ЮЛО СООСТЕРА. СОБОЛЕВ оставался главным художником до середины 1980 года. Много лет, с конца 1962 года, художественным редактором журнала был АЛЕКСАНДР ЭСТРИН, по свидетельству все того же АНТОНОВА – «милейший, деликатнейший человек»
.
В 1963 году в издательстве «Знание» вышло первое переводное издание – сборник Лема «Формула Лимфатера» (художник РУБЕН ВАРШАМОВ). Через год – еще две книги. Сборник «Фантастика Рэя Брэдбери» оформил ЮЛО СООСТЕР, это был его дебют в иллюстрировании фантастики (правда, в выходных данных использован псевдоним: Ю. СМОРОДИН).
Еще одно издание памятно с тех лет. Помню, как, читая книгу нового для себя западного автора (но с восточной фамилией), восхищался содержанием. Запомнилось предуведомление под названием «Три закона роботехники». И, конечно же, радовали иллюстрации. Сегодня, держа в руках книгу Айзека Азимова «Я, робот» (подписана в печать 12 мая 1964 года – еще один полувековой юбилей!), должен признать: ее образ, совершенно необычный, выбивается из общего, тоже весьма своеобразного стиля оформления фантастики того времени. Линогравюра была вообще редкой техникой в книжной иллюстрации, а к фантастике едва ли применялась. Уж слишком она была земной, естественной, натуральной. А тут АНАТОЛИЙ БРУСИЛОВСКИЙ рискнул проиллюстрировать будущее этой обыденной техникой. Прием оказался и впечатляющим, и запоминающимся.
Среди других книг «Знания» стоит напомнить о трех, оформленных ЮЛО СООСТЕРОМ. Две вышли в 1964 году. Это «Падение сверхновой» Михаила Емцева и Еремея Парнова и «На перекрестках времени» Евгения Войскунского и Исая Лукодьянова.
[
Еще одна – в 1965-м: «Шесть гениев» Севера Гансовского. Если первые две выделились лишь стильными обложками, то третью художник дополнил несколькими интересными шмуцтитулами. К ЮЛО СООСТЕРУ мы еще вернемся.
Если в «Знании» иллюстраторов выбирал ЮРИЙ СОБОЛЕВ, то в «Мире» им находил работу художественный редактор ЮРИЙ МАКСИМОВ. Во вновь созданном издательстве он оказался сразу по окончании Полиграфа и проработал здесь всю жизнь, дослужившись до главного художника. Книги серии «ЗФ» МАКСИМОВ и сам порою отлично оформлял. А работая худредом, как водится, находил работу многим молодым, смелым, порою – непризнанным иллюстраторам или опять же представителям тогдашнего неофициального искусства: ЕВГЕНИЮ БАЧУРИНУ, БОРИСУ АЛИМОВУ, ВЛАДИМИРУ МЕДВЕДЕВУ, ВЛАДИМИРУ ЯНКИЛЕВСКОМУ, ФРАНЦИСКО ИНФАНТЕ, МИХАИЛУ РОМАДИНУ, ЮРИЮ ВАЩЕНКО.
Несомненно, главный участник серии – ЮЛО СООСТЕР. Девять книг из серии «ЗФ», им оформленных, стали классикой не только в иллюстрировании фантастики, но и книжного искусства в целом. Не случайно искусствовед Юрий Герчук (недавно ушедший от нас), обратившись к творчеству художника, из всех его книг выбрал только фантастику.
Стоит напомнить, что СООСТЕР, будучи студентом Тартуского художественного института, в 1949 году был арестован и пребывал в ГУЛАГе до 1956 года. В Эстонию с женой-москвичкой вернуться не получилось. Так он стал фигурой московского андеграунда. К книжной графике обратился в 1957 году. Оформил около 70 книг в разных московских издательствах, среди которых 14 – фантастика. Последняя из серии «ЗФ» книга датирована 1971 годом, где имя художника заключено в черную рамку. ЮЛО СООСТЕР умер 25 октября 1970 года в своей мастерской на Сретенском бульваре в возрасте 46 лет».
Полностью статью В. Солоненко можно прочитать здесь:
Безусловно, каждый из упомянутых художников заслуживает отдельной и очень подробной статьи. Но поскольку этот пост иллюстрирован почти исключительно работами ЮЛО СООСТЕРА (хотя я ни в коем случае не утверждаю, что именно он приезжал в Краков и навещал ДАНИЭЛЯ МРУЗА в его «резиденции»), пройдусь по нему лишь самым краешком.
Для начала стоит почитать/посмотреть вот эту книгу о нем (БуксМАрт, 2016):
Вот здесь можно найти очень интересную подборку писем художника, из которых становится понятно, где и в ком он искал вдохновение:
(ссылка забрасывает в облако тэгов, далее стучите по тэгу «Скаржиньский Е.)
3. К сожалению, на нашем ФАНТЛАБЕ можно найти лишь убогую биографическую справку и еще более убогую библиографию художника (напомню, что ДАНИЭЛЬ МРУЗ оформил более 50 книг, не считая зарубежных изданий) – по этому вот адресу:
КАК ЗЕРКАЛА («Nowa Fantastyka» 256 (348) 10/2011). Часть 8
19. Следом за рассказом Брэдли П. Белью размещено интервью, которое польский писатель Марцин Звешховский взял у писателя (стр. 65—66). В редакции интервью дали название:
Я ХОТЕЛ СЛОМАТЬ ШАБЛОН
(Chciałem złamać schemat)
Марцин Звешховский: Почему вы выбрали в качестве основы мира своего дебютного романа царскую Россию? Что в ней такого особенного?
Брэдли П. Бэлью: Эта идея родилась в моей голове, когда я рассматривал нарисованные мною карты мира Эрам. Уже тогда архипелаги образовывали более или менее компактные группы (позже девять княжеств Великого герцогства Ануска), и мне было понятно, что они не слишком-то комфортны для живущих на них людей. Первоначально я хотел предоставить им теплый климат, что-то вроде климата Карибских островов, но затем подумал: а почему не холодный? Это может быть гораздо интереснее. Кроме того, мне хотелось использовать что-то сложное (даже барочного) в качестве образца для культуры. Но поскольку я знал, что культура Западной Европы бесчисленное количество раз переносилась на страницы романов фэнтези, мне захотелось сломать шаблон. Поэтому Россия показалась мне идеальным выбором.
Как это ни странно, меня даже в подростковом возрасте тянуло к России и ее культуре. В то время риторика американских политиков строилась на изображении русских как врагов. Они были угнетателями, чуть ли воплощением зла во плоти. Но я никогда так не считал. Я чувствовал, что за политической машиной стоят такие же люди, как и я, с такими же страхами и мечтаниями. Было интересно вернуться к этим воспоминаниям во время работы над «Ветрами Халаково» (“The Winds of Khalakovo”, 2011; в пер. на польский “Wichry archipelagu”, 2012).
Марцин Звешховский: В фэнтези сложно придумать что-нибудь действительно оригинальное, всегда находятся аналогии с классикой жанра. «Ветры Халаково» иногда сравнивают с «Игрой престолов» и «Земноморьем». Я уверен, вы ожидали, что рецензенты будут апеллировать к Урсуле К. Ле Гуин. Задумывались ли вы об этом, когда писали роман?
Бредли П. Бэлью: Я не вдавался в рассмотрение возможных аналогий, когда писал. Думаю, если писать с учетом подобных соображений, результат окажется ограниченным и мало вдохновляющим. Работая над книгой, я думал только о ее содержании и о том, как сделать ее лучшей, а не о маркетинге. Я определенно старался сохранять уникальность элементов и в результате наслаждался написанием романа. Мне важно не только, чтобы история понравилась читателям, но и чтобы я их увлек, подарил им то же ощущение чуда, которое я испытывал, читая книги моих любимых авторов. Однако из этого не следует, что маркетинг не важен. Он гарантирует, что готовая книга дойдет до читателей, которым она, скорее всего, понравится. А вот сравнение с «Игрой престолов» и «Земноморьем» мне не нравится, но это потому, что я дебютант, а их создатели столь многого добились на ниве фантастики. Не поймите меня неправильно, мне льстят эти сравнения, но они как бы преждевременны, и я пока лишь надеюсь стать когда-нибудь достойным их. Я надеюсь, что читатели найдут в моих книгах что-то знакомое, что-то характерное для эпической фэнтези, но в то же время хочу, чтобы они открыли для себя что-то новое, то, чего они раньше не видели.
Марцин Звешховский: Но разве это не парадокс? С одной стороны, читатели хотят больше привычного, больше того, что они знают и любят. С другой стороны, от авторов фэнтези требуют оригинальности. Оказывается, что такой писатель должен создавать что-то уникальное в рамках одного из самых закостенелых жанров.
Брэдли П. Бэлью: Действительно, нужно идти определенным путем. И да, я вижу парадокс: нужно пытаться создать что-то знакомое и свежее одновременно. Но я думаю, что есть еще много возможностей для совершенствования. Детективы или любовные романы -- более строгие (некоторые сказали бы – гораздо более строгие) литературные произведения с точки зрения структуры, в то время как фэнтези по-прежнему предоставляет больше свободы. Можно, например, заимствовать элементы из других жанров для достижения своих целей. В фэнтези есть определенные рамки, в которых нужно действовать, но они тоже весьма гибкие. Автор может гнуть, корежить и формировать эти рамки по собственному усмотрению.
Марцин Звешховский: То есть это не столько препятствие, сколько вызов. Вы сами довольно долго медлили, прежде чем взяться за написание своего дебютного романа. Как вы созрели до понимания того, что готовы приступить к работе? Что стало поворотным моментом?
Брэдли П. Бэлью: На самом деле «Ветры Халаково» -- четвертый роман, который я закончил. Ранее были еще два, которые можно отнести к эпической фэнтези, а также история в стиле стимпанка. Каждый из романов отнял у меня много сил, и я многому научился из того, что нужно знать, чтобы написать хорошую книгу: как подойти к структуре, как создать узнаваемых героев, живущих вне страниц книги. Мне также очень помогли курсы развития писательского мастерства. Я посещал курсы “Viable Paradise”, “Writers of the Future”, “Orson Scott Card’s Literary Bootscamp” и семинар “Clarion” в 2006 году. Вот эти последние и были для меня поворотным моментом. Тогда я столь многому научился, что мне потребовались годы, чтобы все это усвоить. Роман «Ветры Халаково» был первым, написанным мною после семинара “Clarion-2006”, и я думаю, что мастер-классы действительно помогли мне в достаточной степени развить мои писательские навыки, поставить их на новые рельсы.
Марцин Звешховский: То есть вы утверждаете, что такого рода семинары могут сделать кого-то писателем?
Брэдли П. Бэлью: Сами по себе нет. Но они могут помочь в творческом становлении. Следование предоставляемым инструкциям сокращает время и уменьшает усилия, которые потребовались бы для того, чтобы самостоятельно прийти к тем же выводам, но прежде всего нужно писать. Вы можете потратить кучу времени на усвоение теории, чтение публикаций о развитии писательского мастерства, но пока не сядете и не попытаетесь применить все усвоенное на практике, не натренируете свои «ментальные мышцы», сильнее не станете. Работа за письменным столом закрепляет полученные знания и дает новые, которые можно будет применить в будущем. Путь к высокому писательскому мастерству пролегает через множество небольших шагов, но достичь таковое можно только работой за письменным столом.
Марцин Звешховский: Раз уж речь зашла о шагах – «Ветры Халаково» -- это ведь первый шаг в цикле «Баллада об Ануске». Что это за цикл? Сколько в нем будет томов? Вы уже работаете над вторым томом?
Брэдли П. Бэлью: Цикл будет состоять из трех романов. Второй роман уже завершен и отправлен издателю, и сейчас я работаю над третьим. Второй роман будет называться «Проливы Галахеша», и его события развернутся через пять лет после событий романа «Ветры Халаково». В нем рассматривается не только связь между островами, некогда входившими в состав Империи, но прошлое, особенно прошлое Насима (один из героев, романа «Ветры Халаково», мальчик-аутист, навязывающий силам природы свою волю -- прим. интервьюера). В нем обсуждается также раскол, начало которому было положено триста лет назад, и о том, как это событие изменило мир. По сути, «Проливы Галахеша» -- это история о верности и о том, как ее можно согнуть так, что она сломается. О культуре и о том, насколько закрытой она может быть. А также о вере и о том, как он может ослепить нас. Хотя Истрания впервые появляется во втором романе, только в третьей книге мы по-настоящему познакомимся с Империей. Когда герои слишком близко подходят к разломам, образовавшимся в результате раскола, они обнаруживают, что Империя больше не спящий лев. Зверь отправился на охоту, угрожающую самому существованию архипелагов.
Марцин Звешховский: Ну что ж, мы ждем новых томов цикла. Спасибо за интервью.
P.S. Почитать об американском писателе Брэдли П. Бэлью на сайте ФАНТЛАБ можно ТУТ
«Материал происходит из портала nowynapis.eu» („Materiał pochodzi z portalu nowynapis.eu”), где он был опубликован 04. 11. 2021 в издании “Nowy Napis Co Tydzień # 125”.
ИЛЛЮСТРАЦИИ к «КИБЕРИАДЕ» СТАНИСЛАВА ЛЕМА, изд. 1965 и 1972 годов
(Ilustracje „Cyberiady” Stanisława Lema, wyd. 1965 i 1972)
Представляем читателям журнала галерею иллюстраций ДАНИЭЛЯ МРУЗА к «Кибериаде» Станислава Лема, напечатанных в книжных ее изданиях «Литературного издательства» (“Wydawnictwo Literackie”) в 1965 и 1972 годах.
«В то время как иллюстрации из «Книги роботов» (“Księga robotów”, 1961) всё ещё отсылали к ранним рисункам МРУЗА, иллюстрирующим работы Лема, первое издание «Кибериады» (“Cyberiada”, 1965) показывает, как художник выбирает и реализует новый визуальный язык, уже прозвучавший в «Расследовании» (“Śliedztwo”). Это не одностраничные графические изображения, а огромные рисунки, покрывающие всю обложку или лист панорамы или вклейки — как гравюры из старых газет и книжных томов, отсылающие к работам МАКСА ЭРНСТА».
1. К сожалению, на нашем ФАНТЛАБЕ можно найти лишь убогую справку и еще более убогую библиографию (напомню, что ДАНИЭЛЬ МРУЗ оформил более 50 книг, не считая зарубежных изданий) – по этому вот адресу:
2. И гораздо более интересную статью С. Соболева о малотиражных (любительских) изданиях произведений С. Лема с рисунками ДАНИЭЛЯ МРУЗА можно найти здесь:
КАК ЗЕРКАЛА («Nowa Fantastyka» 256 (348) 10/2011). Часть 5
16. Очередная статья Агнешки Хаски и Ежи Стаховича из «чуланного» цикла носит название:
РАДИЕВОЕ БЕЗУМИЕ из ЧУЛАНА
(Radiwe szaleństwo z lamusa)
Нобелевская премия в любой области знаний – это слава, признание, деньги и толпы журналистов возле дома лауреата. Однако когда речь идет о премии по химии или физике, редко вспыхивает безумный энтузиазм. Как правило, люди поначалу ждут, что кто-нибудь объяснит им открытие простым языком. Примечательным исключением из правила стала единственная в истории двукратная лауреатка Нобелевской премии,
и присуждение премии ровно сто лет назад Марии Склодовской-Кюри за выделение чистого радия лишь подогрело сущее безумие, о котором Джордж Бернард Шоу писал: «Мир полностью помешался на радии, который воспламенил нашу доверчивость в точности так же, как явления в Лурде воспламенили доверчивость католиков».
Панацея
В начале XX века широкие народные массы видели в радиоактивности новый, чудесный и безопасный способ преобразовать повседневную жизнь. Открытие новых элементов подкрепило это убеждение, причем полоний из-за его крайне малой распространенности в природе не добился такой популярности, как радий, чьи эманации (т. е. продукты распада, например газ радон) неоднократно обнаруживались, к примеру, в природных целебных водах. Таким вот образом на протяжении почти трех десятилетий радий считался панацеей от любых недугов и даже более этого. Считалось, что помимо рака «солнечное вещество» излечивает наряду со многим прочим психические заболевания, люмбаго, гипертонию и мигрень. Утверждалось, что работа с радием настолько безвредна, что сравнима с книгопечатанием. Радиевая лихорадка подогревалась ловкими предпринимателями, которые быстро наводнили европейский и американский рынки различными препаратами. Мужчинам рекомендовали тоник для волос «Кюри» от облысения и «радиевые мешочки», которые носили подвешенными на поясе, чтобы предотвратить артрит, а также вложенными в нижнее белье, где они якобы действовали подобно «Виагре». Косметика фирмы «Tho-Radia» -- мыла, кремы, пудра и даже зубная паста – должна была решить все женские проблемы.
Однако доподлинным хитом стала радиевая вода. Помимо обычных минеральных вод особой популярностью пользовался радиевый сифон (т.н. Revigator): керамическая бутыль с радиоактивными соединениями наполнялась на ночь водой, которую надо было выпить залпом сразу после пробуждения.
На рынке доступны были и другие жидкие препараты радия. Самым известным из них был «Radithor», рекламировавшийся как «абсолютно безвредный».
Однако «Radithor» был снят из продажи из-за американского экс-спортсмена и бизнесмена Эбена Байерса, который ежедневно выпивал по бутылочке этого препарата на протяжении четырех лет и умер в 1932 году от рака.
После его смерти газета «The Wall Street Journal» опубликовала статью под названием «Радиевая вода работала хорошо, пока у него не отвалилась челюсть». Наряду с псевдомедикаментами и косметикой шли нарасхват также шоколад, масло, конфеты, хлеб, сигары, хлопок и ростостимулирующие препараты для растениеводства – все с соответствующими радиевыми добавками.
Радий в виде социального гаджета, спинтарископа – прибора, изобретенного в 1903 году Уильямом Круксом – попал даже в салоны красоты. Состоящий из флуоресцентного экрана и особых линз спинтарископ использовался для наблюдения за вспышками, сопровождавшими разложение бромистого радия.
Кроме того, хитом салонов стали платья с радием, светящиеся в темноте. Радий также использовался в промышленных масштабах для производства люминесцентных красок, которыми, в частности, покрывали стрелки ручных и других часов. Кстати, это способствовало затуханию радиевой мании: в 1917 году на фабрике в Ориндж (Нью-Джерси) обнаружили, что несколько работниц страдают от болезней челюсти и анемии. Как оказалось, при покраске часов они облизывали кисти с краской, содержащей радий, поскольку считали ее безвредной.
Пятеро «радиевых девушек», как их называли в газетах, подали в суд на работодателя, что стало важной вехой в истории борьба за права рабочих, трудящихся во вредных условия. Первоначально руководство «United States Radium Corporation» связывало заболеваемость с плохим питанием и развратным поведением работниц, обвинив их в сифилисе. Когда одна из них умерла, стало ясно, что главным виновником бедствия стал радий. Девушки победили в судебном споре, добились значительной компенсации ущерба, пожизненной ренты и покрытия всех медицинских расходов.
Безумие растет
Прежде чем выяснилось, что радий – не чудодейственное средство, он покорил не только полки аптек и магазинов, но и массовую культуру. Уже в 1904 году в Лионе было поставлено музыкальное ревю с броским названием «Радий Медузы». Увлечение новым элементом быстро нашло отражение в литературе -- тема радия поднимается в десятках книг и сотнях рассказов. Это не всегда чистой воды фантастика, зачастую лишь способ привлечь внимание наивного читателя — элемент появляется словно глазурь во всевозможных историях. Независимо от темы, писатель старался перенести поближе к шахте, долине, пещере или пустыне, где крылись залежи чистого радия. Например, в романе Джорджа Глендона «Император воздуха» (Georg Glendon “The Emperor of the Air”, 1910) речь идет, конечно же, о летательных аппаратах, но герои должны пролететь над месторождением смертоносного радия.
Труднодоступный радий заменил традиционное золото в авантюрных сюжетах. Герои, жаждущие славы и богатства, теперь отправились на поиски- не затонувших или погребенных сокровищ, но залежей чистого радиоактивного элемента. Поиски радия иногда требовали путешествия через полмира, сражений с обезьянами и много чего очень странного еще – Фентон Эш «Искатели радия» (Fenton Ash “The Radium Seekers", 1905).
Также часто эксплуатировалась тема затерянной радиевой цивилизации. В романе Клиффорда Смита «Позолоченный человек: роман об Андах» (Clifford Smyth “The Gilded Man. A Romance of the Andes”, 1918) герои находят в Андах затерянную подземную цивилизацию, разработавшую уникальную технологию получения и использования радия (географическое сходство с районом поисков Эльдорадо здесь не случайно).
Пещеры автохтонов освещаются излучением, исходящим от глыб чистого радия. Радий по версии писателей также способствовал развитию у многих коренных народов предвидения, медицины и телекинетических способностей. Если не в Андах, то уж точно за Полярным кругом можно было найти радиевых людей – Луис Поуп Гратакап «Новая северная страна» (Louis Pope Gratakap “The New Northland", 1915).
]
Новый элемент, как это также можно было увидеть в романах, проявлял множество необычных свойств и выступал катализатором технологического развития. Исследователи радия из романа Гратакапа смогли использовать его в качестве философского камня для превращения неблагородных металлов в золото. Существовали также двигатели, самолеты, подводные лодки и даже дома, работающие на радии. Правда, авторам романов и рассказов было ясно, что там, где есть радий, таится опасность. В романе Альберта Доррингтона «Радиевые ужасы» (Albert Dorrington “The Radium Terrors", 1912) жестокие японцы калечили своих жертв, вводя радий в различные участки их тел.
Уже сами исследования радия тоже могли плохо кончиться. В забавном рассказе Уильяма Олдена (William Alden), опубликованном в журнале “London Magazine” в 1906 году, мы знакомимся с истинным, но забытым первооткрывателем радия, профессором Ван Вагенером. Он открыл свой «вагенерий» за двадцать лет до Марии Кюри, но, к сожалению, после приема внутрь изрядной его дозы в качестве эликсира молодости, начал странным образом светиться, выделять тепло и, наконец, взорвался вместе с лабораторией. Поскольку радиоактивный элемент создает проблемы, лучшей защитой от него является радиевое оружие. Это может быть лучеметная трубка или радиевая бомба. Оружие на основе радиоактивных элементов, как мы знаем, может быстро положить конец даже мировой войне. Это предсказал Джордж Гриффит в романе «Властелин труда» (George Griffith “The Lord of Labour”, 1911).
В этой книге, центральной темой которой является война между коалицией Великобритании, Франции, Италии и Турции и ужасными немцами и русскими, радиевые изобретения используются для защиты. Предприимчивый владелец радиевого завода Дайк Хедворт оснащает частную «гражданскую армию» радиевым оружием, благодаря которому британцы могут противостоять немцам, уничтожающим стальные объекты с помощью излучателей, изобретенных жестоким изобретателем фон Кунольдом. Немцы вторгаются в Англию и уничтожают британский броненосный флот, используя деревянные корабли, устойчивые к воздействию лучей Кунольда. Англичане же бомбят Германию радиевыми бомбами, установленными на дистанционно управляемых летательных аппаратах, что приводит их к победе. Радий также фигурирует в религиозном контексте. Эдгар Мэйхью Бэкон в рассказе «Само собой» (Edgar Mayhew Bacon “Itself”, 1907) описывает священный образ, висящий над кроватью и дарующий всем тем, кто в ней спит, чувство облегчения. Чудотворная картина становится предметом местного культа. Однако новый владелец дома, в котором картина висит, обнаруживает, что она покрыта слоем радия, и наука вновь торжествует над верой. Ситуация еще лучше раскрывается в рассказе Марка Твена «Продано Сатане» (Mark Twain “Sold to Satan”, 1904).
Герой рассказа беседует с самим Сатаной о новейших открытиях Марии Кюри и, в конце концов, правитель ада сообщает ему, что обладает телом из радия, покрытым кожей из полония!
Все истории, модные тенденции и тренды, связанные с радием, обобщались в романе Рудольфа Бруннграбера «Радий» (Rudolf Brunngraber “Radium", 1936), изданном также в Польше.
Это художественный пересказ истории радиевого безумия от открытия Марии Склодовской-Кюри вплоть до промышленного использования радия и несбывшихся относительно него надежд. Книга, подобно романам Эмиля Золя, стремится описать все аспекты увлечения радием с того момента, когда свет, излученный сквозь стеклянную трубку, стала сигналом для всех лаборатории мира. Чего и кого только не встретишь в этой многослойной истории: ученых, старателей, охваченных радиевой лихорадкой, врачей-морфинистов, спекулянтов, шахты в Конго и радиевых магнатов-мормонов. Однако новый элемент не оказывается средством спасения мира — семнадцать светящихся девушек с часового завода также кладут конец мечтам о всемогущем радии.
Во власти мечты
Несмотря на последовавшие сообщения о пагубном воздействии радиоактивности, вплоть до начала войны радий продолжал будоражить воображение. Еще в 1940-х годах в Соединенных Штатах рекламировались презервативы «Radium Nutex»,
а в Германии -- зубные щетки и наборы зубной пасты с радием. Однако ажиотаж вокруг «сияющего золота» ушел в прошлое, и все радиоактивные элементы стали настолько пугающими, что ученым теперь приходится терпеливо объяснять, что хотя естественная радиоактивность действительно существует, паниковать из-за этого не стоить. Тем не менее, всплеск интереса к радию, похоже довольно регулярно повторяется – будь то в виде чудодейственных коферментов, втираемых в кожу лица, или других всесильных химических соединений, которые мы глотаем и пьем. Мечты о панацее и открытиях, которые приведут к революции в повседневной жизни, имеют гораздо более длительный период распада, чем изотопы радия.
P.S. Другие статьи звездного дуэта Хаска-Стахович см. в колонке переводчика этой статьи под тегом "Хаска А." или тэгом "Стахович Е."
Gdyby ludzie mieszkali na tej planecie, to na pewno przewyższaliby nas pod każdym względem.[13](Если бы на этой планете жили люди, то они, наверное, с любой точки зрения нас превосходили бы)
Благодаря своему необузданному воображению с одной стороны и таланту наблюдателя с другой МРУЗ получил возможность сотрудничать с величайшими титанами сатиры и гигантами юмора послевоенной Польши. Иллюстрировать работы, среди прочих, Константия Ильдефонса Галчиньского (Konstanty Idelfons Gałczyński), Людвика Ежи Керна (Ludwik Jerzy Kern) и Славомира Мрожека (Sławomir Mrożek). Даже в мрачные годы социалистического реализма. Вместе с Галчиньским они подготовили «Путешествие в Темноград Хризостома Бульвеца» (“Chryzostoma Bulwiecia podróż do Ciemnogrodu”, 1953), парафраз «Путешествия в Темноград» (“Podróży do Ciemnogrodu”, 1820) Станислава Костки Потоцкого (Stanisław Kostka Potocki), но также своего рода сатирическую поэму с элементами педагогики.
Ежи Квятковский (Jerzy Kwiatkowski) охарактеризовал персонажей и представленный мир следующим образом:
«Бульвец по сути дела -- карикатура на пожилого культурного пана. Хулиганы-бикинисты из «Темнограда», и не только из «Темнограда» — устрашающие злобные кретины, нарисованные с исключительной страстью. Создается впечатление, что именно это: социальное зло, до которого можно дотронуться рукой, ущерб, наносимый человеку человеком, -- вызывает у художника самое яростное неприятие»[14].
Добрый, культурный, хотя временами озорной старик еще вернётся. Это придуманный Ежи Шанявским (Jerzy Szaniawski) профессор Тутка, который появляется в 1950 – 1960-х годах на рисунках МРУЗА, иллюстрирующих тексты, опубликованные в «Пшекруе» автором книги «Два театра» (“Dwa teatra”).
Художник с удовольствием переводил неоднозначности прозы Шанявского, Мрожека и других писателей на язык рисунка.
У него было нечто от характера полемистов эпохи Просвещения и авторов античных сказок. Когда я смотрю на его иллюстрации, мне вспоминается древняя и весьма остроумная эпитафия о критянине, который пришёл в Гортину не затем, чтобы там умереть, а за товарами. («Родом критянин, Бротах из Гортины, в земле здесь лежу я, прибыл сюда не затем, а по торговым делам». Симонид Кеосский). Этот, несколько эзоповский, темперамент рисовальщика (ярко выраженный во времена нахождения редакции на улице Мысьей) можно увидеть уже на иллюстрации к стихотворению «В лесном управлении» (“W leśnym urzędzie”) вышеупомянутого Людвика Ежи Керна («Пшекруй» 1954, No 465 [10]).
Животные смиренно томятся в очереди, и каждый, «дрожа клювом и перьями», держит крылом (или лапой) листок бумаги. Наверное, с неким прошением. Мы не знаем, с «прилагаемым подношением» ли (хотя ироничная улыбка аиста говорит об этом). Чуть в стороне дикий кабан репетирует свирепую мину, косуля — жалостливый плач, кошка — соблазнительную улыбку. Художник, этот Джеймс Бонд туши и карандаша, гнет в бараний рог и цензора, и всех своих менее талантливых коллег, вызывая восхищение и, возможно, зависть у зрителя.
И еще немного Людвика Ежи Керна c МРУЗОМ.
И, раз уж речь зашла о Мрожеке — в 1957 году выходит из печати сборник рассказов «Слон» (“Słoń”), иллюстрированный ДАНИЭЛЕМ МРУЗОМ. Обложка приветствует нас рисунком, который тут же вынуждает вспомнить онирические и кубистические портреты ПИКАССО,
а самым интригующим является изображение, сопровождающее текст «Во тьме» (“W ciemności”).
Здесь, посреди польского пейзажа с характерной шеренгой плачущих ив, дорогу пересекает пара странных, радостных монстров, едущих на тракторе. Один из них напоминает чертенка, но немного в кибернетической версии, другой — инопланетянин.
Они уже предрекают лемовскую «Кибериаду». Эта встреча с фантастикой в 1950-х годах была для МРУЗА не единственной. В это время он проиллюстрировал множество отличных книг для молодежи, изданных издательством “Nasza Księgarnia”. Среди них, в 1956 году, — классику научной фантастики, включая роман «На другую планету» (“Na drugą planetę”, 1895) ныне забытого Владислава Уминьского, рассказывающий историю безумной авантюры в Андах, связанной с попыткой установить контакт с цивилизацией жителей Марса,
а также до сих пор популярные (кое-то) книги Жюля Верна — «Охотники за метеорами» (“Łowcy meteorów“, польское издание 1957)
и «Вокруг Луны» (“Wokół księżyca”, 1958) с очень характерным титульным листом c многократно скопированными изображениями спутника нашей Земли.
В 1963 году МРУЗ отдал прекрасную дань уважения создателю «Таинственного острова» (1875), иллюстрируя его художественную биографию «Волшебник из Нанта» Надзеи Друцкой (Nadzieja Drucka “Czarodziej z Nantes”, 1963).
Не только в общественном мнении, но и в критических статьях до сих пор утверждается, что ДАНИЭЛЬ МРУЗ не создал никакой школы, не оставил преемников, учеников или последователей. Тем временем его творчеством вполне очевидно вдохновлялись многие иллюстраторы и рисовальщики комиксов, родившиеся на рубеже 60-х и 70-х годов прошлого века.
На ксилографической «штришковатости» строится не только легендарная «Буря» (“Burza”, 1993–2003) КШИШТОФА ГАВРОНКЕВИЧА (Krzysztof Gawronkiewicz) по сценарию Мацея Паровского (Maciej Parowski), но и «Ведьмак» (“Wiedźmin”, проект 2007) и «Андзи» (“Andzie”, 2021) ПШЕМЫСЛАВА ТРУСЬЦИНЬСКОГО (Przemysław Truściński), и «Кельтская трилогия» ЕЖИ ОЗГИ (Jerzy Ozga: «Книга меча» [“Księga miecza”, 1989]; «Флейн», [“Flain”, 1994]; «Свен-дурак» [“Cven głupek”, 1996), творчество МРУЗА вдохновляет ТОМАША ЛУКАЩИКА (Tomasz Łukaszczyk) на космическое построение ландшафтов («Ловушка Гарганцяна», [“Pułapka Gagancjana”, 2017]; «Дельта 800: военная миссия» [Delta 800: Missja”, 2018), ЛУКАША РЫЛКО (Łukasz Ryłko) на изображения героев («Terra incognita», 2021). И это лишь несколько примеров.
Я однажды написал, что если бы ДАНИЭЛЬ МРУЗ родился на тридцать лет позже, он иллюстрировал бы сериал о приключениях юного волшебника или рисовал бы постеры некоторых суперпроектов студии “Netflix”, и они, безусловно, были бы лучше многих сериалов. Сегодня я добавлю, что он прекрасно чувствовал бы себя, занимаясь иллюстрированием и художественной редактурой «Книг Иакова» Ольги Токарчук (Olga Tokarczuk “Księgi Jakubowy”, 2014), особенно если вспомнить одного из самых важных персонажей книги лауреатки Нобелевской премии. Ведь это, в конце концов, Бенедикт Хмелëвский (Benedykt Chmielowski), автор удивительно конфабулярной сарматской энциклопедии «Новые Афины» (“Nowe Ateny”, 1745–1746). Некто почитай из мира и воображения Станислава Лема и ДАНИЭЛЯ МРУЗА.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. R. Stiller “O mężnym lemingu”, [w:] его же, Zwierzydełka, Kraków 1977, s. 49.
2. ДАНИЭЛЬ МРУЗ был в ту пору еще студентом факультета сценографического искусства в краковской Академии изящных наук, он защитил диплом в 1951 году, через два года защитил второй – по графике.
3. Тех, кому показался интересным этот фрагмент богатейшего творчества ДАНИЭЛЯ МРУЗА, рекомендую книгу ЯНУША ГУРСКОГО и ЛУЦЬИ МРУЗ-РАЙНОХ «”Пшекруй” по МРУЗУ» (Janusz Górski i Łucja Mróz-Raynoch “Przekrój przez Mroza”, Gdańsk 2019), рецензию на которую читатель найдет в журнале „Nowy Napis Co Tydzień” (P. Chmielewski “Alfabet z odległych gwiazd i starych leksykonów”, „NNCT” 2020, nr 76).
4. J. Kwiatkowski “Daniel Mróz”, Kraków 1961.
5. A. Wincencjusz-Patyna “Czterej panowie ilustratorzy, nie licząc zwierząt”, „Quart” 2008, nr 2.
6. “Mróz, Mrożek, Lem i inni...”, Kraków 1988.
7. J. Kwiatkowski “Daniel Mróz”, Kraków 1961, s. 7–8.
8. “Przekrój przez Mroza”, dz. cyt., s. 18.
9. S. Lem “Wyprawa piąta A, czyli konsultacja Trurla”, [w] его же: “Cyberiada”, Kraków 2002, s. 111.
10. T. Gryglewicz “Ilustracje Daniela Mroza do Cyberiady Stanisława Lema w kontekście krakowskiego surrealizmu po II wojnie światowej”, „Quart” 2015, nr 3–4.
11. S. Lem “Księga robotów”, Warszawa, 1961, s. 142.
12. S. Lem “Listy albo opór materii”, Kraków, 2002, s. 86.
13. W. Umiński “Na drugą planetę”, Warszawa, 1956, s. 39.
14. J. Kwiatkowski “Daniel Mróz”, Kraków 1961, s. 18.
Павел Хмелевский — выпускник факультета польской филологии Ягеллонского университета, главный редактор культурного журнала «Projektor». Он, среди прочего, публиковался в журналах «Zeszyty Komiksowe», «Studie Sienkiewiczowskie», «Biuro Literacki», «Komiks i my», «Ha!art». Автор нескольких отмеченных наградами драм, сценариев к ряду комиксов, включая «Падеревский в Белом доме» (“Paderewski w Białym Domu”), «Гражданин Илья Шрайбман» (Obywatel Ilja Szrajbman), комиксных адаптаций прозы Станислава Лема («Ловушка Гарганциана» -- “Pułapka Gargancjana”) и Джозефа Конрада («Дельта 800: Миссия» -- “Delta 800: misja” ), а также книг: «Словацкий в супермаркете» (“Słowacki w supermarkecie”), «Словацкий в супермаркете 2.0» (“Słowacki w supermarkecie 2.0”), «Словацкий в “Макдональде”» ("Słowacki w McDonaldzie"); трёхтомной монографии "Не только Йорги. История свентокрыского комикса" ( "Nie tylko Yorgi. Historia świętokrzyskiego komiksu"); "Различные виды саранчи. Иллюстративные циклы и комиксные формы в польской прессе XIX века" (“Rozmaite gatunki szarańczy. Cykle ilustracyjne i formy komiksowe w prasie polskiej XIX w”); "Мир электрического Средневековья. Прежде чем комикс осознал себя комиксом, или Уильям Хогарт и его польские ученики" (“Świt elektrycznego średniowiecza. Zanim komiks pomyślał, że jest komiksem, czyli William Hogarth i jego polscy uczniowie”). Двукратный стипендиат Министерства культуры и национального наследия. Организатор презентации комиксов в Кельце и руководитель издательства ST «Зенит».
P.S. 1. Дополнительный материал о журнале “Przekrój” и его главном редакторе МАРИАНЕ ЭЙЛЕ см. по ссылке:
(ссылка забрасывает в облако тэгов, далее стучите по тэгу «Скаржиньский Е.)
3. К сожалению, на нашем ФАНТЛАБЕ можно найти лишь убогую справку и еще более убогую библиографию (напомню, что ДАНИЭЛЬ МРУЗ оформил более 50 книг, не считая зарубежных изданий) – по этому вот адресу: