Далекая Радуга

В антологии Василия Владимирского «Мир без Стругацких» (электронный вариант — 2020 год, более полный бумажный – 2024-й), где ставится вопрос: если бы не было в советской литературе братьев Стругацких, кто бы мог занять их место, взялся бы за их темы и проблематику, единственный фантаст – Север ГАНСОВСКИЙ. Среди остальных – Юрий Коваль, Андрей Битов, Василий Аксенов, Варлам Шаламов, Михаил Анчаров... Некоторые из них прикасались и к фантастике, но их столбовые дороги были иными. То есть выходит, из профессиональных фантастов тех лет никто бы помимо ГАНСОВСКОГО на уровень Стругацких не потянул?

Стилизацию под Севера ГАНСОВСКОГО в антологии написал Эдуард Веркин, заявив, что тот «был классическим рассказчиком, работающим в русле традиции Чехова, О. Генри, Акутагавы». Веркин чутко уловил сходство проблематики «Дня гнева» и «Далекой Радуги». На портале «Фантлаб» есть опция «похожие произведения», но ни один из читателей не указал здесь на «Далекую Радугу», отметив сходство лишь с «Малышом», «Забытым экспериментом» и «Гадкими лебедями».

Речь идет о допустимости издержек научного прогресса. Толчком к «Далекой Радуге» стал увиденный на закрытом кинопоказе в 1962 году фильм «На берегу». Не смотря на слова Бориса Стругацкого, «когда мы вышли на веселые солнечные улицы Москвы, я, помнится, признался АН, что мне хочется каждого встречного военного в чине полковника и выше – лупить по мордам с криком «прекратите, ... вашу мать, прекратите немедленно!» АН испытывал примерно то же самое» («Комментарии к пройденному»), акторами катастрофы на Радуге выступили не военные, а ученые. В начале фильма Стенли Крамера физик Джулиан Осборн говорит:

— Однажды, если будет время все проверить, обнаружится, что наша так называемая цивилизация была славно уничтожена горсткой полых трубок и транзисторов... возможно, испорченных.

А в ответ на обвинение, что случившийся ядерный апокалипсис сотворили ученые, оправдывается: ученые как раз предупреждали и писали петиции, но и проговаривается, что политики-де «сражались и уничтожили друг друга, а для нас было интересно другое – результат этой работы».

У Севера ГАНСОВСКОГО для создавшего отарков Фидлера «то был очень интересный научный эксперимент. Очень перспективный». И далее идет диалог приехавшего в край, где обитают отарки, журналиста и лесничего, который здесь живет:

— А зачем это все было сделано? Для чего?

— Ну, как вам сказать?… — Бетли задумался. — Понимаете, в науке ведь так бывает: «А что, если?…» Из этого родилось много открытий.

— В каком смысле «А что, если?»?

— Ну, например: «А что, если в магнитное поле поместить проводник под током?» И получился электродвигатель… Короче говоря, действительно эксперимент.

— Эксперимент, — Меллер скрипнул зубами. — Сделали эксперимент выпустили людоедов на людей. А теперь про нас никто и не думает. Управляйтесь сами, как знаете. Фидлер уже плюнул на отарков и на нас тоже. А их тут расплодились сотни, и никто не знает, что они против людей замышляют. — Он помолчал и вздохнул. — Эх, подумать только, что пришло в голову! Сделать зверей, чтобы они были умнее, чем люди. Совсем уж обалдели там, в городах. Атомные бомбы, а теперь вот это.

Судя по строкам из поэмы Андрея Вознесенского 1964 года «Оза»: «Все прогрессы – реакционны, если рушится человек», тема в то время была актуальна.

Эксперимент есть эксперимент

Много позже Алексей Фролов в диссертации 2016 года «Трансформация мироощущения героя и автора в процессе творческой эволюции Аркадия и Бориса Стругацких («Далекая Радуга» – «Улитка на склоне» – «Град обреченный»)» заявил:

— Вопрос правомерности и разумного ограничения научного эксперимента – один из ключевых в повести [«Далекая радуга»]. Здесь в рамках будущего, построенного на базе основных трансгуманистических постулатов, авторы приходят к выводу о том, что эксперименты с искусственным интеллектом, так же как и эксперименты с имплантированием в человеческий организм кибернетических устройств при всей своей перспективности по ряду причин никогда не принесут людям пользы. Более того, подобные эксперименты с высокой долей вероятности будут опасны для людей будущего.

Современные ГАНСОВСКОМУ критики ставили его рассказ именно в кибернетически контекст:

— Полулюди-полузвери отарки не производили бы особого впечатления, если бы не вызывали социальной аллегории, остро современной в свете нынешних толков вокруг проблемы машинного разума с его внеэмоциональной логикой (Анатолий Бритиков «Русский советский научно-фантастический роман»).

— Может показаться, что суть рассказа «День гнева» — в идее создания человекоподобных роботов. Но сразу же убеждаешься, что это не так, что главное здесь — проблема морали. Не человекообразное чудовище, а бесчеловечный интеллект — вот что страшно (Игорь Бестужев-Лада «Сто лиц фантастики»).

Идейный нерв «Дня гнева» заложен уже в эпиграфе:

Председатель комиссии. Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?

Отарк. Да, конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?

(Из допроса отарка. Материалы Государственной комиссии)

Можно сопоставить «День гнева» с диковским "Мечтают ли андроиды об электроовцах?" 1968 года, где с помощью теста Фойгта-Кампфа (Voigt-Kampff), разработанного, кстати, в Советском Союзе, определяют сбежавших на Землю андроидов, не способных на эмпатию, сопереживание.

Нет, похоже, такого чувства и у отарков (звучит почти как орки).

Отарки

Созданные Фидлером на основе медведей существа умнее, интеллектуальнее среднего человека (у Эдуарда Веркина снарки – на уровне гения, их математические построения люди вообще не в силах понять):

— Эй, лесник, скажи что-нибудь содержательное. Ты же человек, должен быть умным…

— Меллер, выскажись, и я тебя опровергну…

— Поговори со мной, Меллер. Называй меня по имени. Я Филипп…

В выкриках отарков, осаждающих сторожку с лесником и журналистом, выделяются два момента: уверенность в интеллектуальном превосходстве и, требование относиться к себе как к личности («называй меня по имени»). Каковыми для Меллера они не являются, он их считает не просто не людьми, а нелюдьми.

Но отарки меняются. И внешне – теряя мех на теле, и организационно: если раньше каждый был сам по себе, теперь они объединяются. И тому есть причина:

— Ты журналист, да? Ты, кто подошел?…

Журналист откашлялся. В горле у него было сухо. Тот же голос спросил:

— Зачем ты приехал сюда?

Стало тихо.

— Ты приехал, чтобы нас уничтожили?

Миг опять была тишина, затем возбужденные голоса заговорили:

— Конечно, конечно, они хотят истребить нас… Сначала они сделали нас, а теперь хотят уничтожить…

Здесь опять вспоминаются андроиды Филипа Дика (и не только Дика), а также разнообразные мутанты...

В романе 1957 года Джона Уиндэма «Кукушки Мидвича» родившиеся при странных обстоятельствах в деревне Мидвич дети через некоторое время начали пугать взрослых своим интеллектом и безжалостностью. Как выяснилось, у них что-то вроде коллективного разума. Их поведение расценили как первый этап вторжения, и дети были уничтожены.

В вышедших двумя годами ранее уиндэмовских «Куколках» обратная ситуация: мы все видим с точки зрения детей. Они тоже родились странными (на сей раз из-за радиации) и связаны друг с другом телепатически. Дело в «Куколках» почти заканчивается тем же, чем и в «Кукушках…»: взрослые, обнаружив особенность детей, хотят их убить. И только чудо спасает их: им удалось связаться с людьми из далекой страны, где телепатами являются все. Те прилетели и спасли детей. А заодно убили всех, кто их преследовал – родных и соплеменников. Так и объяснили детям: если не мы их, то они нас. Может, и в самом деле полюбившиеся читателям Дэвид и другие дети были не «куколками», а «кукушатами»?

Вряд ли Север ГАНСОВСКИЙ закладывал аналогичные смыслы, но нередко удачное произведение больше, чем задумывал его автор. В диалогах отарки явно имеют и эмоции и чувства. Да — не человеческие. Но они же и не люди.

Медведь на липовой ноге

В 1984 году в петрозаводском сборнике «Проблемы детской литературы» напечатана статья литературоведа Евгения Неелова «Отарки и Медведь на липовой ноге» (глубинная структура народной сказки в научно-фантастическом рассказе)».

Евгений Михайлович много лет изучал «Волшебно-сказочные корни научной фантастики» и в данной работе не сводит содержание «Дня гнева» к сказочному сюжету, но находит общее в их глубинных структурах. «Медведь на липовой ноге» существенно отличается от других сказок о животных — это страшная сказка.

В обработке Афанасьева старик несправедливо отрубил лапу медведю, «ушёл домой с лапой и отдал старухе: «Вари, старуха, медвежью лапу». Старуха взяла, содрала кожу, села на неё и начала щипать шерсть, а лапу поставила в печь вариться. Медведь ревел, ревел, надумался и сделал себе липовую лапу, идёт к старику на деревяшке и поёт: «Скрипи, нога, Скрипи, липовая! И вода-то спит, И земля-то спит, И по селам спят, По деревням спят; Одна баба не спит, На моей коже сидит, Мою шёрстку прядёт, Моё мясо варит, Мою кожу сушит». В те поры старик и старуха испугались: старик спрятался на полати под корыто, а старуха — на печь под чёрные рубахи. Медведь взошёл в избу; старик со страху кряхтит под корытом, а старуха закашляла. Медведь нашёл их, взял да и съел».

Не буду здесь раскрывать нееловские оппозиции человеческий — нечеловеческий, естественный — искусственный, справедливый – несправедливый, сырое и вареное. Анализ непривычный, но единственный в советском фантастиковедении, рассматривающий и сторону отарков-медведей.

День гнева (фильм)

В 1985 году на киностудии им. М.Горького вышел фильм Суламбека Мамилова «День гнева» по сценарию Александра Лапшина (позже — сценарист «Жизни Клима Самгина» и «Серых волков»). Как пишут, чуть ли не первый советский фильм, объединивший фантастику и хоррор.

Авторы фильма попытались избавиться от нелогичностей, недоговоренностей, смысловых лакун ГАНСОВСКОГО, упустив из виду, что тому и не нужна была линейная логика.

В рассказе местность хоть и отдаленная, но доступная, и не понятно, почему разбежавшихся после закрытия лаборатории отарков никто не приводит к порядку. В фильме это закрытая территория заповедника, куда можно попасть только после получения особого разрешения и лишь вертолетом. А негласно контролирует заповедник сам Фидлер, «человек, к советам которого прислушиваются другие ученые и господин президент».

В рассказе оружие у фермеров изымали отарки, в фильме – правительство.

В рассказе отарк похищает девочку фермера: может, хочет ее съесть, может, шантажировать семью фермера, может, еще что – неизвестно. В фильме отарки забирают детей, чтобы с помощью аппаратуры в еще работающей лаборатории превратить их в подобие себя:

— Опыт над фермерами и их детьми — это модель, по которой хотят перестроить всё общество. Эксперимент уже перешел границы заповедника. Его цель постепенно уничтожить наши чувства, заменить их расчетом цинизмом или, как они это называют, целесообразностью.

В рассказе после смерти Меллера фермеры выкапывают спрятанные ружья, а «день гнева» только предстоит. В фильме фермеры убивают всех отарков, живой Меллер и обвиненный им Фидлер предстают перед лицом правительственной комиссии.

В рассказе журналист Бетли перед смертью вспоминает, что Фидлер сам похож на отарка, в фильме Меллер на заседании комиссии стреляет в Фидлера, а потом отдирает от лица того кусок кожи и мы видим в отверстии мех медведя.

Объем сплющился в плоскость.

В первых двух третях фильма неплохо представлена атмосфера тревоги: Бетли здесь впервые, он не понимает, что происходит вокруг, ему страшно. Но пафосная сцена в бывшей лаборатории, где он, раненный, медленно тонет и говорит в видеокамеру свой прощальный монолог, а далее — обличительные речи Меллера на комиссии – увы – все портят. В советском кино нередко режиссеры неплохо делали завязки, но сливали развязки.

Суламбек Мамилов явно насмотрелся Тарковского, но выйти на подобный уровень ему не удалось.

«Часть нашу – 165 Отдельный пулеметно-артиллерийский батальон – разбили скоро. Присоединился к морской пехоте, воевал под Ораниенбаумом, возле Нового Петергофа, напротив Кронштадта, потом в составе 4 морской бригады КБФ на Невской Дубровке. Там было чрезвычайное происшествие – батальон, сформированный из уголовников, пошел сдаваться в плен. Мы стреляли по ним. Прибыла комиссия расследовать, разговаривать с бойцами. Обнаружили мою польскую фамилию, сказали, что должен ехать в Киров, где формировалась тогда польская армия» (Гансовский 1967).

Гансовский отказался, ему стало неловко перед его товарищами:

«Слухи о польской армии, формирующейся из пленных где-то под Кировом, ходили среди бойцов. Посмотрел на стоящих в строю ребят, все физиономии четко выразили одно: "Вот, сволочь, повезло! Поедет сейчас кантоваться в глубокий тыл – когда еще польская на передовую попадет. А нам здесь до единого человека погибнуть".

Секрета тут не было, каждый знал, что участок, где находимся, – мясорубка, откуда не возвращаются. Всю зиму сорок первого на сорок второй наши полководцы гнали и гнали флотскую молодежь на пристреленное изо всех видов оружия предполье немецких укреплений. Очередная новая волна наступающих шла по трупам, что остались от предшествующих. Снег не успевал покрыть черные шинели и серые ватники, его плавили, разметывали непрекращающиеся разрывы мин и снарядов.

Толку от этих упорных атак не было видно, однако кому-то из высшего командования уж очень хотелось доложить на самый верх и отличиться – в штабе, конечно, отличиться, а не на самом «пятачке» Невской Дубровки, где выше комбатов командира не бывало. Мне неловко стало перед товарищами, я попросил разрешенья остаться» (Гансовский).

Именно во время войны фамилию писателя изменили, вместо «Гонсовски» записали «Гансовский», а потом он менять ее не стал.

В эссе «Государственная неполноценность» писатель подробно рассказывает об этом эпизоде, а также о своем возвращении в Ленинград, чтобы найти выживших после войны родственников.

В 1942 году Гансовский был демобилизован, однако в Ленинград возвращаться было нельзя, и он направляется в Узбекистан. Его родным в Ленинград приходит по ошибке похоронка, никто не знает, что он на самом деле жив.

Писатель попал на конный завод № 55 «Дегерез» в Казахтане. Там он был секретарем конной части, ездил по табунам зимой и весной.

«У него была там нежная дружба с конём... Он рассказывал, что, когда настало время возвращаться домой и он отъезжал на поезде с маленькой казахской станции в степи – его конь Кабажал видел его, чувствовал, что наступает разлука и провожал протяжным ржанием. И у обоих, видимо, сердце разрывалось. Позже появился рассказ "Двое" и киносценарий, где, кроме хроники того времени, описаны очень близкие, дружеские, партнерские отношения человека с лошадью», вспоминала дочь писателя И. Гансовская (Гансовская 2008).

В 1947 году писателю удается вернуться в Ленинград, он возвращается в университет и с 1949 года начинает печататься в ленинградских газетах. В 1950 году вышел первый сборник рассказов «В рядах борцов», однако впоследствии эти рассказы не переиздавались. Тема диссертации в университете была «Исторические романы Говарда Фаста», но писатель так и не защитился. В 1954 году, работая в Ленинской библиотеке в Москве, Гансовский познакомился с будущей женой Сергеевой Евгенией Михайловной, они поженились, и писатель переехал в Москву. Затем вышел сборник «Надежда» и другие рассказы. Север зарабатывал внутренними рецензиями, а в 1955 году родилась дочь Илона.

В начале шестидесятых писатель отнес в издательство «Детская литература» научно-фантастическую повесть «Шаги в неизвестное», и в 1961 году она была опубликована в альманахе «Мир приключений». В то же время Гансовский познакомился с Аркадием Стругацким и с тех пор началась их дружба и творческое сотрудничество. Гансовский все свои рассказы показывал Стругацким, а также иногда иллюстрировал их произведения. В 1963 году выходит сборник рассказов «Шаги в неизвестное», редактором которого был Аркадий Стругацкий. Шестидесятые годы оказались самыми продуктивными для писателя: вышли рассказы «День гнева» и «Полигон», которые в последствии стали хрестоматийными, а также множество других рассказов и публикаций. Гансовский печатался вплоть до смерти в 1990 году. Он занимался не только рассказами и повестями — писал радио пьесы и пьесы для театра в жанре научной фантастики.

Произведения Севера Гансовского были переведены на многие языки, сборники рассказов и повестей выходили в разных странах мира: в Германии, Японии, Венгрии, Польше, Америке, Италии и других. По рассказу «День гнева» и повести «Винсент Ван Гог» было снято четыре фильма в Советском Союзе и в Германии, а по рассказу «Полигон» был сделан анимационный фильм.

В 1970 году вышла повесть «Винсент Ван Гог», а в 1988 году был опубликован сборник «Инстинкт?», состоящий их двух повестей. В этом же году Гансовский снялся в фильме Виктора Жилко «Генеральная репетиция», сыграв там эпизодическую роль учителя. В 1989 году писателю была присуждена премия «Аэлита» за сборник «Инстинкт?», однако на вручение премии в Свердловск он уже не приехал, подвело здоровье.

«Инстинкт?» стал последним прижизненным сборником Гансовского. Уже после его смерти в 1991 году вышел сборник рассказов «Стальная змея» в издательстве «Знание» миллионным тиражом.

Жизнь писателя была тесно связана с животными и с миром природы. Один из первых записанных эпизодов относится к истории с конем в Казахстане, однако это был далеко не единственный случай в жизни писателя.

«Когда отец уже жил в Москве, как-то раз по почте пришло письмо с просьбой помочь приюту для отслуживших лошадей – из цирков и спортивных конюшен. Это был панический призыв отчаявшихся людей, которые старались своими скромными силами не допустить гибели от голода и холода животных, всю свою жизнь развлекавших публику. Как отец тогда бросился – посылать деньги! Отец открыл мне взгляд на мир – как на прекрасный общий дом – дом для всего живого, а не только для человека» (Гансовская 2008).

Стоит отметить, что жена писателя, Евгения Сергеева животных не любила, однако это не останавливало Гансовского и он при любой возможности помогал животным, даже самым дикими и непредсказуемым.

«Очень часто подворачивались бездомные, искалеченные коты. Идёшь, ничего плохого не имеешь в виду – вдруг кот какой-нибудь без ноги, без руки, пропадает. Они просто чаще других попадались. Были, правда, и птицы. Один сокол-канюк, которому добрые юннаты подрезали крылья до плеч, чтобы не улетел из их "живого уголка". Удалось его от них спасти, но долго он все-таки не прожил, без рук-то… Каждый заезд на птичий рынок заканчивался проблемой, потому что всегда кого-нибудь выкупали. Однажды Север выкупил большого хищного птица, не помню, как он назывался. Мужик пьяный сидел на Птичьем рынке в Москве, а у его ног на асфальте с замотанными чуть ли не скотчем крыльями, птиц лежал огромный, гордый. Купили его за десять рублей. Север ему сделал насест, в перчатках его кормили. То есть такой страшный был птиц, ноги – как руки у взрослого человека. А потом к весне он пришёл в себя, и его решили выпустить. Поехали с родителями выпускать, просеку в лесу нашли и тревожились: полетит – не полетит, выпустится – не выпустится. И он пошёл, пошёл по этой просеке, обернулся один раз посмотреть на нас, потом побежал, разгоняясь, и полетел. А обернулся и посмотрел на нас так, как будто поблагодарил. Дескать: "Неужели это правда, ребята, что я свободен?"» (Гансовская 2008).

Стремление писателя не только помогать, но и общаться с животными привело к тому, что во многих его рассказах животные выступают как главные действующие лица. При работе над произведениями писатель пользуется не только своим «человеческим» жизненным опытом, но и «природным», выставляя на первый план проблемы не-человека.

Поездки на «Птичий» рынок в Москве всегда были связаны с желанием Гансовского помочь очередному дикому животному, не приспособленному к домашней жизни. В конце шестидесятых писатель выкупил с «Птичьего» рынка дикую белку, которая прожила в семье несколько месяцев.

«Когда мне было лет тринадцать-четырнадцать отец принес домой замотанную в колючую проволоку белку. Мы ее размотали, попытались отмыть. Ее какой-то мужик продавал за бутылку водки, наверняка поймал в соседнем лесу. Белка была довольно крупная, дело к зиме, мех посерел уже немного. На следующий день она родила нам бельчат, их было четверо или пятеро, точно не помню. Мы быстро поняли, что отпускать ее с детьми сейчас не вариант, посоветовались со знакомым ветеринаром, он тоже сказал, что надо им перезимовать. Эти бельчата бегали по занавескам, спали в волосах – буквально вили гнезда, грызли корешки книг, а "запасы на зиму" откладывали в обуви. Иногда, помню, из прихожей доносились мамины крики после того, как она надевала туфли и вскрикивала от боли, оттого что там орех был запрятан. Она, к слову, всегда была против животных в доме, но Север в таких случаях «нет» не принимал. К весне, когда потеплело мы их выпустили в лесу и они быстро разбежались по своим лесным делам» (Гансовская 2008).

Животные, нуждавшиеся в помощи, находили писателя сами. Одним из самых ярких эпизодов была история о собаке, которую дочь писателя записала сама:

«…Его, этого огромного простого пса, Север взял из пункта, куда свозили отловленных бездомных городских животных, чтобы уничтожить. Отец приехал в этот ветпункт с котом к ветеринару. И случайно попал в помещение с пола до потолка заставленное ржавыми клетками. Там сидели без питья и еды разных пород и возрастов собаки и щенята. Сидели в ожидании мучительной смерти, понимая, что никто их не спасет. Но было для некоторых уготовано нечто – похуже смерти.

Некоторых отбирали для проведения на них "медицинских экспериментов". Север увидел огромного худого и грязного пса. Пес смотрел ему в глаза, не отводя тусклого взгляда. Он ни на что НЕ НАДЕЯЛСЯ. Отец не выдержал, забрал и привез его домой.

Мама вскипела против того, чтобы этого грязного и больного зверя вымыть в ванне. Отец разозлился и поздно вечером уехал его мыть к Симоне Бурлюк… Надо сказать, что Симона Марковна, жившая на Щербаковской, как могла, всегда помогала животным. Кроме своего поэтического творчества была известна тем, что держала спасенных животных у себя дома, а также кормила бездомных во дворах своего района.

Этот зверь был отцу благодарен. Он любил его до такой степени, что всех других людей, включая нас с мамой считал опасными. Кидался на всех, кто к отцу приближался, кто делал движения в его сторону – охранял. Он был верным. На такую безоговорочную верность вряд ли способен даже человек. Несколько раз он меня кусал довольно сильно. Я его понимала и не злилась. Назвали его Гек – в честь Гекльбэри Финна, но потом перешли на ласковое Собакич. Однажды наш Собакич на прогулке набросился на водопроводчика Володю и отделал его "на бюллетень". Как мы потом поняли – ему не понравился ВАТНИК, в котором выступал дядя Володя. Видимо его, беднягу, когда-то в его другой жизни натравливали, заставляли кидаться на людей. Обычно эти "учения" проводятся тренерами в ватной одежде. Домоуправ подал на отца заявление в милицию. В тот раз обошлось штрафом.

Когда приходили гости, приходилось Собакича приковывать цепью к батарее в дальней комнате. Но и это не спасало. Приехал как-то из Сибири писатель с огромным портфелем своих рукописей. Приехал специально – поговорить с Севером о литературе, показать ему свой роман. Несколько часов они сидели, разговаривали, закусывали, а главное, конечно, выпивали. А Собакич прикован к батарее и мечет на гостя грозные взгляды. На каждое движение сибирского писателя обнажает клыки и рычит: предупреждает. А писатель выпивает и по мере подъема настроения пилит Севера, чтобы тот отпустил собаку с цепи: дескать – он – сибиряк, он крутой мужик, собака его не тронет, испугается, и так далее. Север отбивался и объяснял, в конце концов обозлился и говорит: делай Миша, что хочешь! Миша Сибирский с таким кандебобером – только сунулся к Собакичу – отцепить – Ам! И куска ноги нет!

Следующая мизансцена: прихожу я домой из школы в середине дня; дверь входная в квартиру настежь открыта, людей нет. Вся квартира и лестничная площадка – в кровавых бинтах и салфетках. Ничего понять невозможно. Часа через три появляются, сияющие, отец с писателем из Сибири, которому в институте Склифосовского зашивали ногу. Только они вошли и писатель бравый опять: "Ну уж теперь-то мы с ним друзья!" – сует Собакичу руку – тяп! Тут уже обошлось возгласами отца "е-мое!" и средствами домашней медицины. Надо отдать должное сибиряку – он совершенно на Собакича не обиделся. Он его понимал, и восхищенно завидовал Северу, у которого есть такой преданный друг. Но, все-таки, постепенно ситуация сделалась несовместимой с условиями проживания в городе. Пришлось пережить мучительное для всех расставание и определить Собакича за город сторожить садовые участки» (Гансовская 2008).

Писатель уважал дикую природу животных и никогда не требовал от них подчинения или «человеческого» поведения. Для Гансовского жизнь и общение с животными были важной частью человеческого существования. Гансовская рассказывала, что «он относился к животным с глубоким сочувствием». В доме писателя всегда присутствовала тема вегетарианства.

«Тогда – в советские времена, жизнь была вообще другая, вегетарианцев вокруг не было никого, информации на эти темы – тоже никакой. Первая книжка по проблемам нравственности в широком смысле, которую дал мне прочесть отец – сочинение французского писателя Веркора "Люди или животные". В произведениях отца часто возникали персонажи – НЕ люди… Змея, рыбы, птицы, доисторические существа. Ко всему, без исключения, живому, он относился в равной степени с уважением, внимательно и осторожно, чтобы не навредить» (Гансовская 2008).

Гансовская характеризует стремление писателя к вегетарианству и веганству желанием отказаться от «этического и морального лицемерия – любить одних, но есть других или использовать» (Гансовская 2008).

Мы видим, что для писателя было чрезвычайно важно не только любить животных, но и относиться к ним как личностям, с тем же уважением, которого заслуживают люди. Несмотря на то, что жизнь автора была наполнена во многом трагическими и тяжелыми событиями, ни в один из ее периодов он не терял ощущения своего долга перед животным миром. Эта позиция привела к тому, что животные становились героями его произведений наравне с людьми.

P.S. Фото военных документов отсутствуют в работе Каролины ГАНСОВСКОЙ.

В отличие от «Уравнения Максвелла», «Суэмы» и «Крабы идут по острову», ставших в какой-то мере классикой мировой фантастики, повесть «Глиняный бог» почти не переводилась на другие языки.

Сюжет незамысловат. Французский молодой химик устраивается на работу в некую закрытую лабораторию в Африке. Через некоторое время он обнаруживает, что здесь в живых организмах успешно заменяют атомы углерода на атомы кремния. Даже в людях. Цель экспериментов – выведение неуязвимых послушных солдат. Руководят опытами ученые, которые начинали этим заниматься еще в фашистской Германии.

Обычно ехидный Роман Арбитман миролюбиво заметил:

— Повесть подпорчена «политикой», однако идея превращения углеродной жизни в кремнийорганическую очень любопытна, да и сюжет закручен крепко («Субъективный словарь фантастики»).

Первая публикация состоялась в альманахе «Мир приключений» в 1963 году. Ответственными редакторами числились Нина Беркова и Аркадий Стругацкий. Как писал последний брату 19 июня 1962 года. «Днепров принес мне в альманах хорошую повесть о кремнийорганических преступлениях. Очень впечатляет. Хотя литературно не слишком». Пришлось даже выдержать выдержать некоторый бой с начальством, которое посчитало, что повесть не очень-то научна. Тот же Аркадий Натанович в начале 1960-х, выступая в Детгизе с докладом о фантастике рассказывал:

— Как сейчас помню, как возмутилась Инна Ивановна Кротова, когда я потребовал избавить научную фантастику от контроля строгой науки. А если бы это случилось, не видал бы читатель как своих ушей ни «Экипажа “Меконга”», ни «Глиняного бога», ни десятка других отличных произведений.

Инна Кротова в1960-х годов работала заместителем главного редактора издательства «Детская литература».

Неуязвимых диверсантов пытались вырастить еще в «Крабах...», а послевоенные гитлеровцы-экспериментаторы на людях фигурировали в «Уравнениях Максвелла». Для советской фантастики тема не нова: в повести, например, Вячеслава Пальмана «Вещество Ариль» (1961 год, переработана в 1963 году в «Красное и зеленое») после поражения в войне бывшие фашисты, завладев секретом советского ученого, пытаются создавать послушных «зеленых людей».

Начиная с 1980-х тема опять вошла в фантастике в тренд, но исключительно в связи с Аненербе.

В 1929 году в журнале «Всемирный следопыт» печатался с продолжением роман «Остров гориллоидов» Б.Турова (псевдоним Бориса Фортунатова). Рассказывается в нем о молодом ученом, которого пригласили на работу в некую закрытую лабораторию в Африке, где ведут секретные разработки. Он пытается выяснить, какова цель работ, и через некоторое время выясняет, что здесь в массовом порядке выводят новый вид – гибрид человека с гориллой или орангутангом, дабы создать армию из неукротимых, живучих о очень сильных солдат.

Очень похоже на «Глиняного бога», есть и аналогичный союзник-друг, и восстание в конце повествования, в котором инициаторы эксперимента, естественно, погибают.

Не буду утверждать, что Анатолий ДНЕПРОВ сознательно взял за образец Фортунатова: ранее я уже рассказывал, что у «Оно» Стивена Кинга просто невероятное количество совпадений с ранее напечатанной «Голубятней на желтой поляне» Владислава Крапивина. Да и не сюжетными коллизиями запечатлелся в памяти читателей «Глиняный бог», а художественным образом.

Валерий Иванченко в первом номере журнала «Сибирские огни» за 2023 год вспоминает свое школьное чтение:

— Самым страшным оказался «Глиняный бог» Анатолия ДНЕПРОВА, включенный в детгизовский «Мир приключений» за 1963 год, там еще были впечатляющие иллюстрации Юрия Макарова. Повесть рассказывала о врачах-убийцах, делающих из людей неуязвимых кремниевых зомби. После того чтения я всю жизнь избегаю любой медицины (заметка «В поисках увлекательности»).

О впечатлении некоторой жути при чтении повести в советском детстве не сговариваясь вспоминают сразу несколько комментаторов на сайте "Фантлаб".

Медленно, но неотвратимо преследующие восставших окаменевшие люди с ножами, которые некогда были из плоти и мяса, – вот что выделило повесть среди других фантастико-приключенческих произведений того времени. Все остальное – лишь дополнение к этому образу.

Можно возвести их из «Голема» Майринка, можно порассуждать, что на фоне тогдашней космической экспансии было немало публикаций о жизни на других планетах, и, в частности, устроенной на другой основе. Вспомнить хотя бы инопланетян из «Сердца змеи» Ивана Ефремова, которым фтор заменяет кислород, а воду — плавиковая кислота. Но несомненно одно: автору удалось создать произведение, зацепившееся в памяти. Подозреваю, что «Космический бог» Дмитрия Биленкина был так назван с оглядкой на «бога глиняного».

Биография

Анатолий Петрович МИЦКЕВИЧ (ДНЕПРОВ – это писательский псевдоним) окончил летом 1943 года Военный институт иностранных языков Красной Армии (ВИИЯКА) и был откомандирован в Главное разведывательное управление Генерального штаба Красной Армии (ГРУ ГШ КА). Работал в группе при генерале ГРУ Александре Васильеве в Алжире, Италии и Англии, участвовал в подписании акта о капитуляции Германии. Об этом всем было рассказано в предыдущем материале.

В августе 1945 года Анатолий МИЦКЕВИЧ откомандирован на Дальний Восток к генерал-лейтенанту Федору Феденко, заместителю начальника ГРУ, руководителю военной разведки в Дальневосточном регионе, и представителю маршала Александра Василевского, командующего советскими войсками на Дальнем Востоке в войне с Японией. Вместе с группой сотрудников ГРУ 16 сентября 1945 года награжден «Орденом Отечественной войны II степени»:

— Старший Лейтенант МИЦКЕВИЧ в период с 22 августа по 6 сентября 1945 г. работал в группе генерал-лейтенанта Феденко по разоружению частей и соединений Квантунской Армии. Выезжал в части японских войск с опасностью для жизни со специальными заданиями добиваясь их скорейшего разоружения. Своей работой тов. МИЦКЕВИЧ способствовал скорейшему разоружению японских войск. Все задания выполнял успешно. За время работы показал себя дисциплинированным и выдержанным в моральном отношении офицером. Делу партии Ленина-Сталина и Социалистической Родине предан.

Имеет медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и «За победу над Японией». 19 ноября 1951 года награжден медалью «За боевые заслуги» (с 4 июня 1944 по 14 сентября 1957 года медаль «За боевые заслуги» вручалась также за выслугу десяти лет в рядах Красной армии, Военно-Морского флота, органах внутренних дел и государственной безопасности).

Внучка писателя Д. Елистратова в предисловии «Мой дед ДНЕПРОВ» пишет, что до 1949 года МИЦКЕВИЧ оставался референтом отдела Главного управления Генштаба и занимался военной журналистикой и переводами. Опубликовал несколько статей, таких как «Боевая подготовка отрядов коммандос» и «Реактивная артиллерия американской армии» в «Военном вестнике»:

— С 1949 года служил начальником 2-го научно-исследовательского отдела военной части 64483, НИИ 17. За этот период им был осуществлен целый ряд научных работ в области прикладной физики. В том числе 19 исследований, оставшихся на хранении в НИИ ОСНАЗ Генштаба, а также 3 опубликованных монографии: «Телевизионная техника за рубежом» (1954), «Применение телевидения в промышленности» (1955), «Электролюминесценция», вышедшая в печать в (1957)... За период работы в НИИ 17 он защитил кандидатскую диссертацию и был принят в партию.

В сборнике очерков «Ставрополь: фронт и судьбы» (2009 год, Тольятти) в биографии выпускника ВИИЯКА Анатолия МИЦКЕВИЧА сказано так:

— После войны А.П. МИЦКЕВИЧ работал начальником отдела научно-исследовательского института, в 1952 г. защитил кандидатскую диссертацию по теме «К вопросу о дихроизме микрокристаллических пленок органических красителей», имел 19 научных трудов. С 1956 г. инженер-майор Мицкевич работал в институте металлургии АН СССР, затем — в институте мировой экономики.

Действительно на 4-й странице газеты «Вечерняя Москва» от 13 февраля 1952 года №37 опубликовано объявление о защите диссертации:

— ФИЗИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ им. П. Н. ЛЕБЕДЕВА Академии наук СССР (ул. Кропоткина, 16, Белый зал Московского дома ученых) 3/III-52 г., в 12 час.:

На кандидата физико-математических наук МИЦКЕВИЧЕМ А. П. на тему: «К вопросу о дихроизме микрокристаллических пленок органических красителей».

Но относится ли данная диссертация к нашему фигуранту? Бывают ведь и совпадения.

Елистратова пишет, что ее дед работал в «НИИ 17». Биографы ДНЕПРОВА в один голос утверждают, что имеется в виду «НИИ-17», переименованный в 1967 году в «Московский научно-исследовательский институт приборостроения», а в 2003 году — в «Концерн радиостроения «Вега». Но это не так. «НИИ-17» создавался в структуре Наркомата (с марта 1946 года — министерства) авиационной промышленности СССР.

На самом деле, речь идет о «17-м НИИ» ГРУ Генштаба, занимавшемся разработкой систем связи, переданном в 1960-е годы в подчинение начальника войск связи.

Внучка не называет тему диссертации деда, но цитирует один из рапортов начальнику ГРУ с просьбой об отставке, где Анатолий МИЦКЕВИЧ пишет, что «хотел бы углублять и расширять свои знания и опыт в области физической оптики».

Физическая оптика – как раз и есть тема диссертации о дихроизме.

Очень похоже, в НИИ при ГРУ занимались не только средствами связи, как можно понять из рассказов Анатолия МИЦКЕВИЧА Герману Смирнову в начале 1960-х («Редакторы особого назначения» в «Технике – молодежи» №7 за 2008 год):

— У нас работал специалист по бумаге, который обнаружил, что для тайнописи никакое молоко или симпатические чернила не нужны. Достаточно написать тест дистиллированной водой с помощью заостренной палочки. При этом смоченные водой волокна смещаются и по этим смещениям можно восстановить написанный текст!..

У нас один талантливый сотрудник изучал фотоматериалы исключительно методом тыка, подвергая их воздействии самых немыслимых веществ – отваров, настоек, лекарств, эмульсий, мочи, слюны. Наконец очередь дошла и до спермы. Он принес ее в презервативе, намазал ею фотопленку и увеличил ее светочувствительность в разы! Мы тут же поместили семенную жидкость в хроматограф, разделили на составные части и установили: ответственны за обнаруженный эффект некие органические гамма-кислоты. Мы заказали их у химиков и скоро получили колбу с бесцветной жидкостью...

Что же касается монографий, то «Применение телевидения в промышленности» 1955 года, уж точно к ним не относится. Это 23-страничный обзор по материалам иностранной прессы, выпущенный Институтом научной информации АН СССР (позже переименовано в ВИНИТИ). Подозреваю, что «Телевизионная техника за рубежом» 1954 года является таким же обзором.

«Электролюминесценция» вышла в ВИНИТИ в 1959 году, но уже на 127 страницах.

В краткой биографической справке №7 журнала «Знание – сила» за 1959 год прямо говорится о книгах, а не о монографиях.

В 1956 году, как сообщает Д. Елистратова, МИЦКЕВИЧУ удалось выйти в отставку в звании техника-майора: «скандально, «с мясом», не получив очередного воинского звания». На сайте «Память народа» в учетно-послужной картотеке указано последнее воинское звание «майор тех. сл.».

Так что информация в ряде публикаций, что он закончил военную карьеру в чине полковника, является уткой.

В 1956—1959 годах был старшим научным сотрудником Института металлургии, куда попал по приглашению руководителя электрофизической лаборатории Павла Ощепкова, отца российской радиолокации и интроскопии, энтузиаста идеи энергоинверсии.

Научным редактором в «Технике – молодежи» был с 1961 года по 1964-й. После этого, где только не работал, в том числе ненадолго возвращался к Ощепкову, — уже в возглавляемый тем Институт интроскопии.

Суэма

Впервые читатели увидели фамилию Анатолия ДНЕПРОВА в 5-м номере журнала «Знание-сила» за 1958 год. Рассказ «Кораблекрушение» Анатолий Петрович при жизни больше никуда не предлагал: гордиться было нечем.

Но спустя пять лет в статье «Где начинается фантастика» («Знание – сила» № 11 за 1963 год) уточнил:

— Рассказ «Кораблекрушение» в действительности не был первым моим рассказом. Точнее, это был второй рассказ, а первый — «Суэма» уже совершал свое долгое путешествие по редакционным столам. Мнение о том, что кибернетика — «лженаука» продолжало торчать ржавым гвоздем в сознании равнодушных к науке и научной фантастике редакторов и литераторов.

«Суэма» родилась в лаборатории, как эксперимент, который тогда еще не был поставлен, но который обязательно будет поставлен. Прошло всего пять лет, и электронная машина, которая умеет читать, писать и разговаривать, перестала быть фантастикой. Кибернетические «чудовища» научились обыгрывать своих создателей в шашки. Специалисты по математической логике доказывают, что машины смогут делать все, что угодно, и даже иметь свой собственный литературный вкус. И, тем не менее, нужно было обладать известной храбростью, чтобы напечатать «Суэму». За нее «воевали» писатели Зигмунд Перля, Николай Томан, Илья Котенко. Я всегда вспоминаю эти фамилии с чувством глубокой благодарности.

«Суэма» увидела свет в толстом литературном журнале «Молодая гвардия» (№11, 1958 год) при главном редакторе (1958-1960 гг.) Илье Котенко. Писатель-популяризатор Зигмунд Перля и известный тогда автор детективных и фантастических произведений Николай Томан, надо полагать, были внутренними рецензентами.

Я уже отмечал в эссе о «Звездоплавателях» Георгия Мартынова тот парадокс, что в первой половине 1950-х журналисты СССР в огромном количестве писали очерки о будущих космических полетах к планетам Солнечной системы, в то время как в художественной фантастике эта тема тормозилась «теорией ближнего прицела». Литература была так задавлена идеологией, что писатели не решались писать даже о том, что публиковалась на соседних страницах журналов в рубрике «публицистика».

Аналогичным образом дело обстояло и с кибернетикой. Анатолий Днепров выступил здесь первопроходцем. Хотя крутой поворот в официальной позиции произошел гораздо раньше, ознаменовавшись статьей «Основные черты кибернетики» в «Вопросах философии» №4 за 1955 год академика Сергея Соболева, профессоров Анатолия Китова и Алексея Ляпунова.

С точки зрения тех, кто держал нос по ветру, не менее важной была статья на следующих страницах того же номера: «Что такое кибернетика?» Эрнеста Кольмана. Некогда директора Института красной профессуры и автора брошюры "Вредительство в науке". Если уж Кольман выступил за кибернетику, искусно связав с нею цитату из Карла Маркса, то партийная позиция наверху — однозначна.

Забавно, что 27 сентября 1955 года в "Литературной газете" была опубликована беседа о кибернетике с доктором философских наук, профессором математики Эрнестом Кольманом «Машины читают, проектируют, переводят...» (автор беседы не указан, но это был Георгий Гуревич), где было заявлено:

— Обычно специалисты неохотно говорят о перспективах кибернетики, им не хочется бурно фантазировать. «Перспективы необъятные», — сообщают они. К сожалению, и люди, обязанные, так сказать, «по должности» фантазировать, – писатели, авторы научно-фантастических произведений, – тоже почти ничего еще не рассказывали об этом заманчивом будущем.

Писателям потребовалось целых три года, чтобы эту просьбу осуществить. К этому времени – в 1956 году в издательстве «Советское Радио» вышла монография «Электронные цифровые машины» Анатолия Китова, а в 1958-м переведена «Кибернетика» Ноберта Винера, которую специалисты (тот же Китов) читали в спецхране чуть ли не сразу же после ее выхода на языке оригинала (1948 год). Плюс масса очерков о кибернетике в периодике.

В тексте «Суэмы» попутчик-изобретатель спрашивает рассказчика:

— Вы, конечно, читали об электронных счетно-решающих машинах? Это замечательное достижение современной науки и техники.

Так что художественное зерно «Суэмы» в СССР упало уже на подготовленную почву. Но не в Китае.

В 2024 году в США под эгидой SFRA (Ассоциация исследователей научной фантастики) вышел сборник «Научная фантастика и социализм» со статьей Жуйин Чжан «Интеграция людей с машинами: кибернетика и китайская научная фантастика начала 1960-х годов», где рассказывается куда более драматическая история публикации повести ДНЕПРОВА в Китае:

— Это произведение было переведено и опубликовано в первом-третьем выпусках журнала «Кэсюэ хуабао» («Научный журнал в картинках») в 1963 году. Три года спустя, в начале Культурной революции, журнал «Научный журнал в картинках» подверг самокритике свою публикацию, заявив: «Утверждения автора о том, что «машина превосходит человека» и что «машины будут доминировать над людьми», являются реакционными и антинаучными. Они полностью противоречат научному тезису председателя Мао о взаимоотношениях человека и машины». В том же году журнал «Исследования диалектики природы» опубликовал «письмо читателя», критикующее «Суэму» за «искажение отношений между людьми и машинами» и описание роботов как понимающих человеческие эмоции и способных мыслить. В этой критике подчёркивалось, что «мысль есть… продукт человеческой практики». Автор утверждал, что этот научно-фантастический сюжет – «капиталистическое явление, прикрытое популяризацией науки», распространённое в «капиталистических странах и государствах, где лидируют современные ревизионисты». Страна, где доминируют ревизионисты, без сомнения, относится к стране происхождения произведения – Советскому Союзу.

В идеологический контекст повесть пытались уложить и отечественные критики:

— Произведения А. ДНЕПРОВА принадлежат к редкой разновидности научно-фантастического жанра – памфлету. Они высмеивают некоторые мистические или просто нелепые взгляды, бытующие среди иных кибернетиков капиталистических стран.

Это они склонны к таким рассуждениям: машины, мол, со временем достигнут такого совершенства, что придут в конфликт с создавшими их людьми. Некоторые зарубежные фантасты (научными их уж никак не назовешь) дали безграничную волю вымыслу. Появились романы, в которых машины вытесняют людей, заселяют планеты, ведут самостоятельное, независимое от людей существование, размножаются. Пародией на такие романы и является рассказ «Суэма» (В. Шибанов «Фантастика и наука» в 6-м номере журнала «Знание – сила» за 1961 год).

В своих славословиях рецензент, по сути, заявляет, что повесть – вторична, написана под влиянием западной фантастики.

Айзек Азимов в предисловии к сборнику «The Heart of the Serpent» (Нью-Йорк, 1962 год) замечает:

— «Суэма» — история о роботе, где можно найти старый мотив Франкенштейна: существо, восстающее против своего создателя. Это неоднократно повторялось в американской научной фантастике, и всегда с одной и той же моралью: есть вещи, в которые человеку не подобает вмешиваться, и создание жизни, или псевдожизни, — одно из них.

Мотив Франкенштейна у нас сейчас ужасно старомоден, но вот он — в Советском Союзе — и без морали! Изобретателю просто нужно усовершенствовать своё изобретение. А повествователь заканчивает рассказ словами: «Значит, скоро мы услышим о новой «Суэме». Великолепно!» (So we would soon be hearing about a new Siema. Splendid!).

Творения науки не надо бояться. Их надо любить!

Хороший вывод. Лучший, быть может, чем слова о том, что не надо бояться человека с ружьем. Но в оригинале сказано по-иному: «Значит, скоро мы услышим о Суэме с «тормозами». Ну что ж, подождём!»

Перевод был советский – Розы Прокофьевой, первоначально выпущенный для англоязычных читателей в 1960 году в Москве Издательством литературы на иностранных языках (Иногиз).

Тему вторичности «Суэмы» закрою двумя историями: советской и американской.

Советская заключается в том, что известный и многими любимый рассказ Ильи Варшавского «Роби» 1962 года является откровенной пародией на «Суэму» ДНЕПРОВА. Разве что очеловечен аллюзиями про тещу. Сравните сами.

Ну, а заокеанская любопытней: в 2018 году на одном из англоязычных форумов появилось обращение к сообществу с вопросом, не подскажет ли кто-нибудь произведение, которое спрашивавший читал в детстве в библиотеке отца:

— В старом сборнике рассказ о роботе с ограниченной памятью, которая постепенно заполняется и скоро перестанет создавать новые воспоминания. Кажется, я помню, что у робота было оружие, и он угрожал технику. Робот объяснил, что хочет сам управлять своей судьбой, и покончил с собой.

Идея этой истории заключалась в том, что с помощью перцептрона, идеи, впервые предложенной в 50-х годах, можно будет легко создать ИИ. Для этого взяли стеклянную сферу, покрыли её изнутри магнитным слоем и записали на неё информацию. Ключевым вопросом было то, как назвать самоуничтожение ИИ. Если это было самоубийство, подразумевало ли это существование личности?

В чём я уверен: перцептрон, стеклянная сфера, сфера разбита роботом. Робот обсуждает с человеком свою природу. Человек, возможно, психолог, но не думаю, что это был Азимов. Интервьюер был мужчиной.

После ряда уточняющих вопросов выяснилось, что так своеобразно вопрошающий запомнил повесть Анатолия ДНЕПРОВА «Суэма» (в англоязычном варианте – «Siema»).

Суэма из повести ДНЕПРОВА действительно очень похожа на перцептрон Фрэнка Розенблатта 1957 года. Судя по году, вряд ли российский автор был с ним знаком к моменту написания «Суэмы». На форуме, кстати, тот же вопрошающий поведал, почему вдруг мелькнуло у него воспоминание о прочитанном в детстве рассказе: по просмотру серии «Футурамы» с доктором Перцептроном из психиатрической клиники для роботов.

Сходство налицо:

— Для этого по моему проекту была изготовлена многолучевая электронная трубка шарообразной формы. Внутренняя поверхность шара была покрыта тонким слоем электрета — вещества, способного электризоваться и неопределённо долго сохранять электрический заряд. Электронные пушки располагались в центре шара так, что электронные лучи экранировали любой участок его поверхности («Суэма»).

А теперь смотрите изображения доктора Перцептрона:

Крабы идут по острову

Самый известный и лучший, на мой взгляд, рассказ Анатолия ДНЕПРОВА впервые опубликован в журнале «Знание-сила» №11 за 1958 год.

В отличие от ряда других произведений автора рассказ не перегружен наукообразными лекциями. Он прост и нагляден. Поэтому, наверное, его перевели на множество языков. В Испании даже – четырежды, не удовлетворяясь предыдущими вариантами.

Как заявил рецензент В.Шибанов в 1961 году («Знание – сила» 1961):

— Этот рассказ – сатира на империалистов. Созданный изобретателем краб – военная машина. На далеком, заброшенном острове готовится выполнение черного замысла против человечества, против мира. Вновь создаваемые крабы «рождают» следующее поколение. Поколения сменяют друг друга, машины размножаются. Крабам уже не хватает железа. В поисках его они мечутся по острову. У изобретателя оказались стальные зубы, и он пал жертвой сконструированной им машины.

В 1976 году рассказ экранизировал талантливый чешский режиссер Вацлав Мергл. Его 11-минутный мультфильм «Крабы» очень близок к тексту Анатолия ДНЕПРОВА. Никаких разговоров: только изображение, музыка, звуки и противное хихиканье изобретателя «крабов». В 1977 году фильм получил приз Фестиваля чешских и словацких фильмов в Братиславе и приз Международного жюри МКФ короткометражек в Оберхаузене.

В аннотации англоязычного IMDb (Internet Movie Database) сказано:

— Научно-фантастический фильм, аллегория самоубийственного характера войны, развязанной воинствующими группировками. Военный учёный, изначально задумавший вывести идеальных роботов-крабов по принципу «выживает сильнейший», которые могли бы питаться металлом и стать идеальным диверсионным оружием, обнаруживает, что его планы оборачиваются против него самого, но менять их уже поздно.

Вероника Липтакова (Карлов университет) в своей статье 2023 года «Анимационный фильм и сомнения космической эпохи» анализ работ Мергла (и в большей степени именно «Крабов») строит, отталкиваясь от эссе Ханны Арендт «Покорение космоса и статус человека»:

— Фильм «Крабы» может стать притчей о высокомерной попытке человека полностью подчинить себе природу, попытке манипулировать ею неестественным образом и, наконец, о полном равнодушии к возможным последствиям такого поведения... Здесь сам технический эксперимент деструктивен и представляет собой проблему практического применения, человеческого понимания и языка в непостижимом научном познании.

За год до чешского мультфильма – в 1975-м в ФРГ вышел полуторачасовой телевизионный фильм режиссёра Герхарда Шмидта «Остров крабов» («Die Insel der Krebse») – экранизация все того же рассказа Анатолия ДНЕПРОВА (он и в титрах указан).

Здесь на острове помимо изобретателя «крабов» футуролога (!) Туренна и его помощника Джима – еще и журналистка Пэт. Туренн, обеспокоенный перенаселением и нехваткой ресурсов, разработал концепцию ограничения чрезмерного потребления человечества посредством тотальной рационализации и хочет провести эксперимент не на людях, а на роботах, которые посредством естественного отбора будут воспроизводить и оптимизировать себя. Финансирует исследования компания Atlantis, которая на самом деле связана с военными, видящих перспективу размещения самовоспроизводящихся боевых машин в тылу противника, способных уничтожить его инфраструктуру

Фильм, конечно, слабенький, и, в отличие от «Krabi», практически канул в лету.

В 1964 году идею эволюции по Дарвину машин, некроэволюции, поставил в центр повествования в «Непобедимом» Станислав Лем. Как и у Днепрова здесь были два варианта развития: мелкие-юркие и большие-малоподвижные. У Лема верх взяли первые, а у ДНЕПРОВА вторые: маленькие и юркие оказались в лидерах только один день – до заката.

Уравнения Максвелла

Как и «Суэма» повесть «Уравнения Максвелла» сначала появилась в журнале «Молодая гвардия» (№ 3 за 1960 год).

Анатолий ДНЕПРОВ, похоже, был близок к руководству «Молодой гвардии» (именно с его подачи здесь в 1963 году была опубликована повесть Валентина Рича и Михаила Черненко «Сошедшие с неба») и «Нашего современника», где неоднократно печатался. В «Нашем современнике» даже входил в середине 1960-х в редколлегию.

Есть два слегка отличающихся варианта повести. Один опубликован в журнале «Молодая гвардия», в первом сборнике фантастики ДНЕПРОВА «Уравнение Максвелла», в «Формуле бессмертия» (1972) из «Библиотеки советской фантастики».

Второй – в авторском сборнике «Пурпурная мумия» (1965) издательства «Детская литература» и в 15-м томе «Библиотеки современной фантастики» издательства «Молодая гвардия».

В первом варианте, например, повесть начинается так:

— Это отвратительное приключение началось в один из субботних вечеров, когда я, устав от своих математических занятий… (в журнале, правда, — «Эта отвратительная история»).

Во втором варианте:

— Это приключение началось в один из субботних вечеров, когда я, устав после своих математических занятий...

В момент бунта заключенных в первом варианте:

— Вычислители стремительно сорвались со своих мест и бросились на остолбеневших Крафтштудта и его сообщников. Они повалили на пол Больца и доктора и начали их душить. Они загнали в угол Крафтштудта и избивали его кулаками и ногами. Дейнис уселся верхом на инженера Пфаффа и, держа его лысую голову за уши, изо всех сил бил ею об пол.

В переводе на английский Леонида Колесникова 1962 года (сборник «Destination: Amaltheia») все это тоже имеется.

Во втором варианте подробности избиения сокращены (явно, требование детского издательства):

— Вычислители стремительно сорвались со своих мест и бросились на остолбеневших Крафтштудта и его сообщников. Кто-то срывал с потолков алюминиевые зонтики, кто-то бил стекла в окнах. Мгновенно был содран со стены радиорепродуктор, с грохотом опрокинуты письменные столы.

В первом варианте все заканчивается так:

Меня всегда охватывает волнение, когда, разворачивая газету, я нахожу на последней странице одно и то же объявление: «Для работы в крупном вычислительном центре требуются знающие высшую математику мужчины в возрасте от 25 до 40 лет».

Во втором после этого абзаца – еще два предложения:

Вот почему я решил опубликовать свои заметки. Пусть весь мир узнает об этом и потребует наказания преступников.

В английском переводе Колесникова этой концовки тоже нет, но зато в финальном объявлении о наборе на работу добавлено: «Писать на абонентский ящик***».

В США «Уравнения Максвелла» обрели вторую жизнь, после того как Руди Рюкер включил их в антологию 1987 года «Mathenauts: Tales of Mathematical Wonder». Сборник получил хорошую прессу.

Ли Дембарт пишет, например, в «Лос-Анджелес таймс» (22 сентября 1987 года):

— Не знаю, какие истории из книги Рюкера запомнятся мне надолго, но я знаю, что таковые точно найдутся. «Уравнения Максвелла» Анатолия ДНЕПРОВА — хороший кандидат на это. Здесь рассказывается о попытках превратить человеческий мозг в компьютер.

Высказался по поводу антологии в статье «Математики в научной фантастике» и известный немецкий теоретик науки Кристиан Тиль:

— Джонатан Свифт в своём утопическом путеводителе «Путешествия Гулливера», фактически сатире на современную школу и академическую жизнь, описывает посещение соответствующего учебного заведения в стране Бальнибарби:

— Я посетил математическую школу, где учитель преподает по такому методу, какой едва ли возможно представить себе у нас в Европе. Каждая теорема с доказательством тщательно переписывается на тоненькой облатке чернилами, составленными из микстуры против головной боли. Ученик глотает облатку натощак и в течение трех следующих дней не ест ничего, кроме хлеба и воды. Когда облатка переваривается, микстура поднимается в его мозг, принося с собой туда же теорему.

Сатирическое замечание Свифта чем-то напоминает повесть «Уравнения Максвелла» русского фантаста Анатолия ДНЕПРОВА… В отличие от Свифта, который, конечно же, не верил в постижение математических знаний путём поглощения кавычек с формулами, ДНЕПРОВ остаётся в рамках теоретически возможных, хотя и крайне маловероятных, разработок. Но даже в его работах, помимо стимуляции математических способностей, вопрос о том, в чём эти способности на самом деле заключаются, остаётся без ответа.

Нет информации, знал ли Анатолий ДНЕПРОВ к моменту написания повести опыты 1954 года Джеймса Олдса и Питера Милнера с крысами, нажимающими рычаг, впечатлившие братьев Стругацких на «Хищные вещи века». В «Уравнениях Максвелла» на человека воздействуют на расстоянии без проводов:

— Всякое ощущение имеет свой код, свою интенсивность и свою продолжительность. Ощущение счастья — частота пятьдесят пять герц в секунду, с кодовыми группами по сто импульсов. Ощущение горя — частота шестьдесят два герца, со скважностью в одну десятую секунды между посылками. Ощущение веселья — частота сорок семь герц, возрастающих по интенсивности импульсов. Ощущение грусти — частота двести три герца, и так далее... Все эти ощущения можно вызвать при помощи импульсного генератора.

Это уже ближе к будущим излучающим башням «Обитаемого острова».

В сборнике очерков «Ставрополь: фронт и судьбы» (2009 год, Тольятти) есть краткие биографии некоторых выпускников ВИИЯКА. Об Анатолии МИЦКЕВИЧЕ там, в частности, сказано так:

— С февраля 1942 по июль 1943г. учился на Военном факультете иностранных языков в г. Ставрополь Куйбышевской области. В августе 1943г. — отозван в Главное разведуправление Генерального штаба, где он служил до июня 1956г. Блестящее знание английского языка позволило ему стать переводчиком маршала Г.К. Жукова при подписании капитуляции гитлеровской Германии, маршала В.Д. Соколовского на переговорах с Д. Эйзенхауером, маршала А.М. Василевского при капитуляции Квантунской армии в Манчжурии. В Италии А.П. МИЦКЕВИЧ встречался с Пальмиро Тольятти и Луиджи Лонго.

На протяжении последних 50 лет чуть ли не в каждой публикации неизменно утверждалось, что Анатолий МИЦКЕВИЧ работал шифровальщиком в африканском штабе Роммеля. Легенда не выдерживает даже поверхностного сравнения дат. Ну, а после трехтомника Анатолия ДНЕПРОВА издательства «Престиж бук» 2017 года с ранее не публиковавшимся документальным повествованием «По ту сторону войны (1943-1945)» и предисловием внучки писателя Д. Елистратовой «Мой дед ДНЕПРОВ», говорить о штабе Роммеля просто неприлично.

Анатолий МИЦКЕВИЧ с осени 1943 года по лето 1944 года находился в Алжире, во второй половине 1944 года – в Италии, а с начала 1945 года – в Англии.

Валентин РИЧ, написавший с Михаилом Черненко, фантастическую повесть «Мушкетеры», в книге «Я — энциклопедия» вспоминал, что ДНЕПРОВ им с соавтором рассказывал в середине 1960-х, что «его заслали не в германскую армию, а в американскую, не к Роммелю, а к Эйзенхауэру».

В ночь с 8 на 9 мая 1945 года мы видим Анатолия МИЦКЕВИЧА в форме старшего лейтенанта на множестве фотографий сзади маршала Георгия Жукова при подписании акта капитуляции в Карлсхорте.

И не только на фотографиях, но и в кинохронике ТАСС и в известном документальном фильме «Берлин» 1945 года Юрия Райзмана – здесь его вообще много:

Из фильма, кстати, хорошо видно, что старший лейтенант МИЦКЕВИЧ не просто переводчик Жукова, а переводчик в общении его с заместителем Верховного главнокомандующего союзными экспедиционными войсками – главнокомандующим всеми союзными воздушными силами в Европе Артуром Теддером, тоже подписавшем акт капитуляции со стороны победителей. В российских архивах даже есть фото по этому поводу:

Более того, 8 мая днем, когда руководство союзных войск (но без Эйзенхауэра) прилетело в Берлин на подписание акта, мы видим на фото, что разговор Теддера и заместителя Жукова Соколовского, его встречающего, переводит Анатолий МИЦКЕВИЧ.

Если сопоставить архивные советские и зарубежные фото тех событий, то выясняется, что загадка, каким образом Анатолий МИЦКЕВИЧ оказался переводчиком Георгия ЖУКОВА и Василия СОКОЛОВСКОГО (на тот момент еще не маршала, а генерала армии) вполне разрешима.

Для ответа на этот вопрос вернусь к статье Германа Смирнова в «Технике – молодежи», где он вспоминает рассказы Анатолия Петровича:

— Приехали мы с моим генералом в Лондон. Генерал вызвал нашего военного атташе и начал его расспрашивать: Что узнал? Какова обстановка? Как с вербовкой агентуры? «Какие разведданные? Какая агентура? – простодушно воскликнул атташе, — да пусть меня в Москве взгреют за то, что я ничего не делал, чем если что-нибудь делал, но не так!».

Кто же этот генерал? Сопоставляя вышеуказанные слова с послужными списками, мы приходим к выводу: Анатолий МИЦКЕВИЧ работал переводчиком (возможно, не только переводчиком) у кадрового сотрудника ГРУ ГШ КА генерал-майора (с октября 1944 года – генерал-лейтенанта) Александра Васильева, который в 1943 году был назначен Главным советником советской военно-дипломатической миссии и направлен в Северную Африку в Штаб союзнических войск в Алжире, где установил контакт с командующим экспедиционными силами союзников Дуайтом Эйзенхауэром. С лета 1943-го Васильев находился при Штабе англо-американских войск Союзников, наблюдал за боевыми действиями по высадке экспедиционных сил на острове Сицилия и побережье Италии. С конца 1944 года в связи проведением операции «Оверлорд» по высадке союзнических войск в Нормандии и открытием "второго фронта" в Европе — начальник советской военной миссии в Великобритании до апреля 1945-го.

А теперь факты и фото.

Георгий Жуков в «Воспоминаниях и размышлениях» пишет:

— В середине дня на аэродром Темпельгоф прибыли представители Верховного командования союзных войск. Верховное командование союзных войск представляли маршал авиации Великобритании Артур В. Теддер, командующий стратегическими воздушными силами США генерал Карл Спаатс и главнокомандующий французской армией генерал Ж. Латр де Тассиньи.

На аэродроме их встречали мой заместитель генерал армии В. Д. Соколовский, первый комендант Берлина генерал-полковник Н. Э. Берзарин, член Военного совета армии генерал-лейтенант Ф. Е. Боков и другие представители Красной Армии. С аэродрома союзники прибыли в Карлсхорст, где было решено принять от немецкого командования безоговорочную капитуляцию.

А вот в исторической кинохронике ТАСС об этом дне (в полном 8-минутном варианте) сказано так:

— 8 мая на темпельгофский аэродром прибыла делегация верховного командования экспедиционных сил союзников. На это день было назначено подписание Германией акта о безоговорочной капитуляции. Прибывших встречал генерал-лейтенант Васильев.

И только чуть позже говорится, что «гостей приветствовал генерал армии Соколовский».

Александр Васильев встретил прибывших сразу же, как они сошли с трапа и подвел к Соколовскому. А теперь посмотрим на разговор Соколовского с Теддером с другого ракурса и сразу же обнаруживаем Васильева (он в очках):

Напомним, что именно Васильев до Лондона отвечал за связь со Штабом союзнических войск в Африке и Италии, а значит, лично знал и Эйзенхауэра, и Теддера.

В других фотографиях из Карлсхорта видно, что после прилета Теддера и до момента подписания акта капитуляции его сопровождают Александр Васильев и Анатолий МИЦКЕВИЧ.

А вот это фото из британских архивов: вечером 8 мая еще до подписания акта капитуляции Георгий Жуков пригласил Артура Теддера в свой кабинет, разрешив официальное фото иностранным журналистам. И кого мы там видим вместе? Тех же Васильева с МИЦКЕВИЧЕМ.

5 июня 1945 года в Берлин прибыл на один день командующий союзными войсками Дуайт Эйзенхаэер на подписание «Декларации о поражении Германии и взятии на себя верховной власти в отношении Германии правительствами Союза Советских Социалистических Республик, Соединенного Королевства и Соединенных Штатов Америки и Временным правительством Французской Республики». Официально встречал его Василий СОКОЛОВСКИЙ (в отличие от 8 мая на его кителе – золотая звезда Героя, которой его чуть ли не накануне наградили). На втором плане узнаваем Анатолий МИЦКЕВИЧ.

А если посмотреть с другого ракурса, то рядом с Айком обнаруживается и генерал Александр Васильев.

P.S. Данный текст предполагался как часть эссе о произведениях Анатолия ДНЕПРОВА в рамках проекта «100 главных произведений (книг, циклов) советской фантастики (1941-1991)». Но, по здравому размышлению, решил дать его отдельно, так он явно оттянет на себя внимание. Тем более, что сегодня, 5 ноября, отмечается День военного разведчика, коим и является писатель Анатолий ДНЕПРОВ в своей ипостаси Анатолия МИЦКЕВИЧА.

P.P.S. Любопытно, что во всех официальных биографиях генерала Васильева сказано, что он с апреля по июнь 1945 года находился в составе советской делегации по выработке Устава ООН в Сан-Франциско.

P.P.P.S. 3 сентября 1943 года Италия вышла из войны, а 13 октября 1943-го объявила войну гитлеровской Германии. 30 ноября в Алжире начал работу Консультативный Совет по вопросам Италии, в который советский представитель был включен только в конце января 1944 года и лишь с ограниченными консультативными функциями. Тогда советское правительство неожиданно для союзников сделало ход конем, установив в марте 1944 года официальные дипломатические отношения с итальянским правительством Пьетро Бадольо. В этом же марте из СССР в Италию вернулся Пальмиро Тольятти и вошел в состав правительства. Надо полагать, все эти события помимо официальной мидовской оболочки, имели под собой и солидную работу ГРУ под руководством Александра Васильева. В этом контексте строчка из биографии о встречах Анатолия МИЦКЕВИЧА с Тольятти и Луиджи Лонго, который в то время был главнокомандующим коммунистическими Гарибальдийскими бригадами и заместителем командующего всеми партизанскими отрядами в Италии, имеет под собой почву.

Продолжение следует.