Перечитывая классику советской фантастики
«Я с творчеством Севера ГАНСОВСКОГО познакомился в классическом стиле «пионерской готики».
Страшная история была рассказана ночью у костра и произвела на слушателей бронебойное впечатление —
до рассвета уснуть никто не решился. Рассказчик не помнил ни автора рассказа, ни названия.
Но история запомнилась. Через год мальчишеская часть класса пересказывала фильм ужасов «страшнее Вия»,
который крутили во всех кинотеатрах. Я отправился на просмотр и выяснил, что тот рассказ назывался «День гнева».
Эдуард Веркин.
На английском
«День гнева» — самое известное и самое переводимое произведение Севера ГАНСОВСКОГО. В 2016 году в англоязычной «Большой книге научной фантастики» («The Big Book of Science Fiction»), авторы предисловия — Джефф и Энн Вандермеер — дали ему высокую оценку:
— Лучшим советским мастером короткого рассказа той эпохи был Север ГАНСОВСКИЙ, написавший несколько мощных историй. Выбранный нами «День гнева» (1964) обыгрывает сюжетный мотив «Острова доктора Моро» Герберта Уэллса, сохраняя при этом собственную оригинальность (перевод «ИноСМИ.ру»).
Переводчик Джеймс Вомак (James Womack) в интервью Джеффу Вандермееру в августе того же 2016 года на вопрос «Были ли какие-то сюрпризы в процессе перевода для «Большой книги научной фантастики»?» ответил так:
— Я ничего не знал о Севере ГАНСОВСКОМ до перевода его рассказа «День гнева», и он стал для меня настоящим открытием. Сам рассказ замечательный: поразительно нигилистичный для советского писателя и очень образный в описании русской глубинки, которой в русской литературе вообще не уделялось достаточного внимания, в стиле «Зимней кости». Я прочитал ещё много его произведений, и он очень хорош.
(Из фильма «Зимняя кость» 2010 года – четыре номинации на «Оскар»! – складывается впечатление, что нищая американская сельская глубинка – не менее депрессивно-безнадежная, чем российская).
Далекая Радуга
В антологии Василия Владимирского «Мир без Стругацких» (электронный вариант — 2020 год, более полный бумажный – 2024-й), где ставится вопрос: если бы не было в советской литературе братьев Стругацких, кто бы мог занять их место, взялся бы за их темы и проблематику, единственный фантаст – Север ГАНСОВСКИЙ. Среди остальных – Юрий Коваль, Андрей Битов, Василий Аксенов, Варлам Шаламов, Михаил Анчаров... Некоторые из них прикасались и к фантастике, но их столбовые дороги были иными. То есть выходит, из профессиональных фантастов тех лет никто бы помимо ГАНСОВСКОГО на уровень Стругацких не потянул?
Стилизацию под Севера ГАНСОВСКОГО в антологии написал Эдуард Веркин, заявив, что тот «был классическим рассказчиком, работающим в русле традиции Чехова, О. Генри, Акутагавы». Веркин чутко уловил сходство проблематики «Дня гнева» и «Далекой Радуги». На портале «Фантлаб» есть опция «похожие произведения», но ни один из читателей не указал здесь на «Далекую Радугу», отметив сходство лишь с «Малышом», «Забытым экспериментом» и «Гадкими лебедями».
Речь идет о допустимости издержек научного прогресса. Толчком к «Далекой Радуге» стал увиденный на закрытом кинопоказе в 1962 году фильм «На берегу». Не смотря на слова Бориса Стругацкого, «когда мы вышли на веселые солнечные улицы Москвы, я, помнится, признался АН, что мне хочется каждого встречного военного в чине полковника и выше – лупить по мордам с криком «прекратите, ... вашу мать, прекратите немедленно!» АН испытывал примерно то же самое» («Комментарии к пройденному»), акторами катастрофы на Радуге выступили не военные, а ученые. В начале фильма Стенли Крамера физик Джулиан Осборн говорит:
— Однажды, если будет время все проверить, обнаружится, что наша так называемая цивилизация была славно уничтожена горсткой полых трубок и транзисторов... возможно, испорченных.
А в ответ на обвинение, что случившийся ядерный апокалипсис сотворили ученые, оправдывается: ученые как раз предупреждали и писали петиции, но и проговаривается, что политики-де «сражались и уничтожили друг друга, а для нас было интересно другое – результат этой работы».
У Севера ГАНСОВСКОГО для создавшего отарков Фидлера «то был очень интересный научный эксперимент. Очень перспективный». И далее идет диалог приехавшего в край, где обитают отарки, журналиста и лесничего, который здесь живет:
— А зачем это все было сделано? Для чего?
— Ну, как вам сказать?… — Бетли задумался. — Понимаете, в науке ведь так бывает: «А что, если?…» Из этого родилось много открытий.
— В каком смысле «А что, если?»?
— Ну, например: «А что, если в магнитное поле поместить проводник под током?» И получился электродвигатель… Короче говоря, действительно эксперимент.
— Эксперимент, — Меллер скрипнул зубами. — Сделали эксперимент выпустили людоедов на людей. А теперь про нас никто и не думает. Управляйтесь сами, как знаете. Фидлер уже плюнул на отарков и на нас тоже. А их тут расплодились сотни, и никто не знает, что они против людей замышляют. — Он помолчал и вздохнул. — Эх, подумать только, что пришло в голову! Сделать зверей, чтобы они были умнее, чем люди. Совсем уж обалдели там, в городах. Атомные бомбы, а теперь вот это.
Судя по строкам из поэмы Андрея Вознесенского 1964 года «Оза»: «Все прогрессы – реакционны, если рушится человек», тема в то время была актуальна.
Эксперимент есть эксперимент
Много позже Алексей Фролов в диссертации 2016 года «Трансформация мироощущения героя и автора в процессе творческой эволюции Аркадия и Бориса Стругацких («Далекая Радуга» – «Улитка на склоне» – «Град обреченный»)» заявил:
— Вопрос правомерности и разумного ограничения научного эксперимента – один из ключевых в повести [«Далекая радуга»]. Здесь в рамках будущего, построенного на базе основных трансгуманистических постулатов, авторы приходят к выводу о том, что эксперименты с искусственным интеллектом, так же как и эксперименты с имплантированием в человеческий организм кибернетических устройств при всей своей перспективности по ряду причин никогда не принесут людям пользы. Более того, подобные эксперименты с высокой долей вероятности будут опасны для людей будущего.
Современные ГАНСОВСКОМУ критики ставили его рассказ именно в кибернетически контекст:
— Полулюди-полузвери отарки не производили бы особого впечатления, если бы не вызывали социальной аллегории, остро современной в свете нынешних толков вокруг проблемы машинного разума с его внеэмоциональной логикой (Анатолий Бритиков «Русский советский научно-фантастический роман»).
— Может показаться, что суть рассказа «День гнева» — в идее создания человекоподобных роботов. Но сразу же убеждаешься, что это не так, что главное здесь — проблема морали. Не человекообразное чудовище, а бесчеловечный интеллект — вот что страшно (Игорь Бестужев-Лада «Сто лиц фантастики»).
Идейный нерв «Дня гнева» заложен уже в эпиграфе:
Председатель комиссии. Вы читаете на нескольких языках, знакомы с высшей математикой и можете выполнять кое-какие работы. Считаете ли вы, что это делает вас Человеком?
Отарк. Да, конечно. А разве люди знают что-нибудь еще?
(Из допроса отарка. Материалы Государственной комиссии)
Можно сопоставить «День гнева» с диковским "Мечтают ли андроиды об электроовцах?" 1968 года, где с помощью теста Фойгта-Кампфа (Voigt-Kampff), разработанного, кстати, в Советском Союзе, определяют сбежавших на Землю андроидов, не способных на эмпатию, сопереживание.
Нет, похоже, такого чувства и у отарков (звучит почти как орки).
Отарки
Созданные Фидлером на основе медведей существа умнее, интеллектуальнее среднего человека (у Эдуарда Веркина снарки – на уровне гения, их математические построения люди вообще не в силах понять):
— Эй, лесник, скажи что-нибудь содержательное. Ты же человек, должен быть умным…
— Меллер, выскажись, и я тебя опровергну…
— Поговори со мной, Меллер. Называй меня по имени. Я Филипп…
В выкриках отарков, осаждающих сторожку с лесником и журналистом, выделяются два момента: уверенность в интеллектуальном превосходстве и, требование относиться к себе как к личности («называй меня по имени»). Каковыми для Меллера они не являются, он их считает не просто не людьми, а нелюдьми.
Но отарки меняются. И внешне – теряя мех на теле, и организационно: если раньше каждый был сам по себе, теперь они объединяются. И тому есть причина:
— Ты журналист, да? Ты, кто подошел?…
Журналист откашлялся. В горле у него было сухо. Тот же голос спросил:
— Зачем ты приехал сюда?
Стало тихо.
— Ты приехал, чтобы нас уничтожили?
Миг опять была тишина, затем возбужденные голоса заговорили:
— Конечно, конечно, они хотят истребить нас… Сначала они сделали нас, а теперь хотят уничтожить…
Здесь опять вспоминаются андроиды Филипа Дика (и не только Дика), а также разнообразные мутанты...
В романе 1957 года Джона Уиндэма «Кукушки Мидвича» родившиеся при странных обстоятельствах в деревне Мидвич дети через некоторое время начали пугать взрослых своим интеллектом и безжалостностью. Как выяснилось, у них что-то вроде коллективного разума. Их поведение расценили как первый этап вторжения, и дети были уничтожены.
В вышедших двумя годами ранее уиндэмовских «Куколках» обратная ситуация: мы все видим с точки зрения детей. Они тоже родились странными (на сей раз из-за радиации) и связаны друг с другом телепатически. Дело в «Куколках» почти заканчивается тем же, чем и в «Кукушках…»: взрослые, обнаружив особенность детей, хотят их убить. И только чудо спасает их: им удалось связаться с людьми из далекой страны, где телепатами являются все. Те прилетели и спасли детей. А заодно убили всех, кто их преследовал – родных и соплеменников. Так и объяснили детям: если не мы их, то они нас. Может, и в самом деле полюбившиеся читателям Дэвид и другие дети были не «куколками», а «кукушатами»?
Вряд ли Север ГАНСОВСКИЙ закладывал аналогичные смыслы, но нередко удачное произведение больше, чем задумывал его автор. В диалогах отарки явно имеют и эмоции и чувства. Да — не человеческие. Но они же и не люди.
Медведь на липовой ноге
В 1984 году в петрозаводском сборнике «Проблемы детской литературы» напечатана статья литературоведа Евгения Неелова «Отарки и Медведь на липовой ноге» (глубинная структура народной сказки в научно-фантастическом рассказе)».
Евгений Михайлович много лет изучал «Волшебно-сказочные корни научной фантастики» и в данной работе не сводит содержание «Дня гнева» к сказочному сюжету, но находит общее в их глубинных структурах. «Медведь на липовой ноге» существенно отличается от других сказок о животных — это страшная сказка.
В обработке Афанасьева старик несправедливо отрубил лапу медведю, «ушёл домой с лапой и отдал старухе: «Вари, старуха, медвежью лапу». Старуха взяла, содрала кожу, села на неё и начала щипать шерсть, а лапу поставила в печь вариться. Медведь ревел, ревел, надумался и сделал себе липовую лапу, идёт к старику на деревяшке и поёт: «Скрипи, нога, Скрипи, липовая! И вода-то спит, И земля-то спит, И по селам спят, По деревням спят; Одна баба не спит, На моей коже сидит, Мою шёрстку прядёт, Моё мясо варит, Мою кожу сушит». В те поры старик и старуха испугались: старик спрятался на полати под корыто, а старуха — на печь под чёрные рубахи. Медведь взошёл в избу; старик со страху кряхтит под корытом, а старуха закашляла. Медведь нашёл их, взял да и съел».
Не буду здесь раскрывать нееловские оппозиции человеческий — нечеловеческий, естественный — искусственный, справедливый – несправедливый, сырое и вареное. Анализ непривычный, но единственный в советском фантастиковедении, рассматривающий и сторону отарков-медведей.
День гнева (фильм)
В 1985 году на киностудии им. М.Горького вышел фильм Суламбека Мамилова «День гнева» по сценарию Александра Лапшина (позже — сценарист «Жизни Клима Самгина» и «Серых волков»). Как пишут, чуть ли не первый советский фильм, объединивший фантастику и хоррор.
Авторы фильма попытались избавиться от нелогичностей, недоговоренностей, смысловых лакун ГАНСОВСКОГО, упустив из виду, что тому и не нужна была линейная логика.
В рассказе местность хоть и отдаленная, но доступная, и не понятно, почему разбежавшихся после закрытия лаборатории отарков никто не приводит к порядку. В фильме это закрытая территория заповедника, куда можно попасть только после получения особого разрешения и лишь вертолетом. А негласно контролирует заповедник сам Фидлер, «человек, к советам которого прислушиваются другие ученые и господин президент».
В рассказе оружие у фермеров изымали отарки, в фильме – правительство.
В рассказе отарк похищает девочку фермера: может, хочет ее съесть, может, шантажировать семью фермера, может, еще что – неизвестно. В фильме отарки забирают детей, чтобы с помощью аппаратуры в еще работающей лаборатории превратить их в подобие себя:
— Опыт над фермерами и их детьми — это модель, по которой хотят перестроить всё общество. Эксперимент уже перешел границы заповедника. Его цель постепенно уничтожить наши чувства, заменить их расчетом цинизмом или, как они это называют, целесообразностью.
В рассказе после смерти Меллера фермеры выкапывают спрятанные ружья, а «день гнева» только предстоит. В фильме фермеры убивают всех отарков, живой Меллер и обвиненный им Фидлер предстают перед лицом правительственной комиссии.
В рассказе журналист Бетли перед смертью вспоминает, что Фидлер сам похож на отарка, в фильме Меллер на заседании комиссии стреляет в Фидлера, а потом отдирает от лица того кусок кожи и мы видим в отверстии мех медведя.
Объем сплющился в плоскость.
В первых двух третях фильма неплохо представлена атмосфера тревоги: Бетли здесь впервые, он не понимает, что происходит вокруг, ему страшно. Но пафосная сцена в бывшей лаборатории, где он, раненный, медленно тонет и говорит в видеокамеру свой прощальный монолог, а далее — обличительные речи Меллера на комиссии – увы – все портят. В советском кино нередко режиссеры неплохо делали завязки, но сливали развязки.
Суламбек Мамилов явно насмотрелся Тарковского, но выйти на подобный уровень ему не удалось.