Король отошёл от окна; пурпурная мантия колыхалась вокруг его семифутовой фигуры. Мне было жаль его: как он сможет править чужим народом с чуждой ему психологией теперь, когда Сорн мёртв? Он привык полностью полагаться на этого человека, который переводил одну систему понятий в другую так же легко, как переходят улицу. Несомненно, нашлись бы другие, обладавшие хотя бы половиной способностей Сорна, но кто ещё мог заслужить доверие короля? Из всех людей только Сорн мог быть полномочным представителем короля-захватчика.

— Смит, — сказал он, обращаясь ко мне, — завтра мы передаём двенадцать инструментальных заводов под новый оружейный проект. Я хочу, чтобы вы его курировали.

Я кивнул, гадая, что бы это значило. Никто не мог отрицать, что правление пришельца было мирным и даже привело страну к процветанию; он редко касался военных вопросов, хотя я знал об открытой вражде между ним и королём Бразилии. Я решил, что либо эта вражда вот-вот перейдёт в активную фазу, либо король предвидит гражданское восстание, что само по себе было не таким уж маловероятным.

Траурный поезд под нами замер перед узловой развязкой. Стоя на месте, он подчёркивал своё достоинство громким, непрерывным рёвом локомотивного гудка. Король снова перевёл на него взгляд, и хотя я не мог прочесть выражение его неземного лица, полагаю, он смотрел с сожалением — если пришельцы вообще способны на это чувство. Из числа прочих, присутствующих в комнате, двое других инопланетян, вероятно, тоже смотрели с сожалением, но все остальные были абсолютно равнодушны. Из четырёх человек трое, скорее всего, радовались смерти Сорна, хотя, возможно, и не были в этом до конца уверены.

Оставался я сам. Я понимал происходящее лучше любого из них, но не знал, что именно чувствую. Иногда я был на стороне короля, иногда на противоположной. У меня просто не было чёткой приверженности какой-либо определённой стороне.

Увидев прибытие траурного поезда с континента, где Сорн встретил свою смерть, мы выполнили цель визита в летний дворец. Король в сопровождении свиты из шести персон (двух его соплеменников и четырёх человек, включая меня) отправился в Лондон.

Мы прибыли в Букингемский дворец незадолго до заката. Король безмолвно отпустил нас и, взмахнув мантией, направился в помещение, которое на скорую руку назвали тронным залом. Трон в нём действительно присутствовал, но там же находилось и другое странное оборудование: некие резервуары и аппаратура, использующая механизмы пороговых ассоциаций, как выразились бы психологи. Весь зал служил подспорьем для непостижимого, инсектоидного менталитета короля и, как я подозревал, был спроектирован, чтобы помочь ему в почти невозможной задаче понимания человеческого общества. Пока Сорн находился рядом с ним, поводов для беспокойства почти не было, и несовершенство этого зала не имело значения — король редко им пользовался. Теперь же, думал я, король всея Британии будет проводить большую часть времени, размышляя в одиночестве на этом загадочном троне.

Остаток вечера я был предоставлен самому себе. Но не успел я отойти далеко от дворца, как — чего и следовало ожидать — Хоч преградил мне путь своей массивной тушей.

— Не так быстро, — сказал он, без тени дружелюбия, но и без явной злобы.

Я остановился — а что ещё мне оставалось? — но промолчал.

— Ладно, — сказал Хоч, — давай начистоту. Мне не нужны те, кто пытается усидеть на двух стульях.

— О чём ты? — спросил я, будто и без того не знал.

— Сорн мёртв, так? И ты, скорее всего, заменишь его. Верно?

— Неверно, — устало ответил я. — Сорна никто не заменит. Он был единственным незаменимым человеком.

Хоч раздражённо опустил глаза и ненадолго задумался.

— Может и так, но ты окажешься под самым боком у короля. Это верно?

Я пожал плечами.

— Так и будет, — решил он.

— Ну и на чьей ты стороне, Смит? Если собираешься стать очередным предателем вроде Сорна — скажи сразу. Если нет — будь мужчиной и присоединяйся к нам.

Странно было слышать, как Сорна называют предателем. Технически, полагаю, он им и являлся, но вместе с тем был гением, редчайшим государственным деятелем. И даже сейчас только те полпроцента населения, которых раззадорил суперпатриотизм Хоча, могли считать его кем-то иным. Британия жила в благодатном спокойствии под властью короля. Сам факт того, что ими управлял инопланетный захватчик не вызывал возмущения, даже несмотря на то, что он взошёл на трон силой. Со своими тремя кораблями и двумя тысячами воинов он осуществил почти бескровную оккупацию, победив лишь за счёт обладания превосходящим оружием, даже не прибегая к нему всерьёз. То же самое можно было сказать об одновременном вторжении в Бразилию и Южную Африку: в Бразилию вторглись соплеменники короля, в Южную Африку — представители другого вида. Последующие проблемы в тех регионах оказались более серьёзным, но там не было ни флегматичного британского отношения, ни, что более важно, Холата Холана Сорна.

Я вздохнул.

— Честно говоря, не знаю. Некоторые человеческие правительства были куда хуже.

— Но они были человеческими. И мы многим обязаны Сорну, хотя лично я его ненавидел. А теперь, когда его нет — что дальше? Король всё испортит. Откуда нам знать, что ему вообще не плевать?

— Я думаю, ему не всё равно. Не так, как человеку, но всё же.

— Ха! В любом случае, это наш шанс. Пока он не понимает, что делает. Но что это меняет? Британия тысячу лет не знала других завоевателей.

Я не мог ему ответить. Я сам не знал. В конце концов он в негодовании ушёл прочь.

Тот вечер не принёс мне удовольствия. Я слишком много думал о Сорне, о короле и о словах Хоча. Как я мог быть уверен, что королю есть дело до Англии? Он держался так серьёзно и мягко-величественно, но значило ли это хоть что-то? Его внешность могла быть просто частью инаковости и никак не отражать чувства. На самом деле, если учёные были правы, у него вообще не было чувств. Но какова его цель?

Я остановился у Трафальгарской площади, чтобы посмотреть на Зелёные Фонтаны. Рука захватчика проявлялась в Британии в едва уловимых, тонких вещах, таких как эти фонтаны. Хотя Британия оставалась Британией, со своим характером, король и его люди деликатно наложили на неё свой чужеродный отпечаток: не в законах или радикальных переменах, а в таких мелочах, как декор.

Зелёные Фонтаны были чужеродными, невообразимыми, небританскими. Высокие завесы тонко струящейся жидкости закручивались в фантастические узоры, создавая новые концепции пространства благодаря невероятной изобретательности форм. Тем самым они достигали того, на что столетиями лишь намекали земные художники.

И всё же они были британскими. Если бы англичан подтолкнули к созданию подобных вещей, они бы сделали их именно такими. На них стояло клеймо Британии, несмотря на всю их чуждость.

Когда я размышлял о правлении короля, обнаруживалась та же аномалия. Странная власть, установленная чужаком, но принятая так легко. В этом и заключалась тайна правления короля: то, как он перенял суть Британии, совершенно не понимая этой сути.

Но позвольте уточнить: несмотря на всё это, власть захватчика не действовала гладко. Она давала сбои, колебалась, выходила из фазы и в итоге, без Сорна, закончилась катастрофой. Гармония возникала лишь в том особом смысле, который я описал. Когда король и его люди пытались действовать функционально и добиваться результатов, это было ужасно. Подобное не вписывалось в жизнь. Но когда они просто дополняли Британию собой, замирая, словно мазки краски, возникал тот эффект, о котором я говорю.

Я всегда считал Сорна ответственным за это. Но мог ли он повлиять и на самого короля? Ибо я замечал в короле ту же английскую пассивность и покорность судьбе; не просто его собственную загадочную отстранённость, а нечто иное, приобретённое. Но как он мог быть тем, чего не понимал?

Сорн мёртв, думал я, Сорн мёртв. На одной стороне площади уже возвели огромные, чёткие каменные символы: ХОЛАТ ХОЛАН СОРН. УМЕР 5. 8. 2034. Они походили на математическую формулу. Речь короля, если вдуматься, обладала тем же качеством.

Сорн был мёртв, и вес его власти, удерживавший нацию в равновесии, внезапно оказался утрачен. Он был оператором, перекидывавшим мост между чуждыми разумами. Без него король был некомпетентен.

Ослепительный сине-золотой грузовой корабль появился над площадью и начал снижаться по направлению к дворцу. Все остановились, чтобы посмотреть на него, ведь это была одна из внеземных машин, которые редко видели со времён вторжения. Несомненно, он вёз подкрепление для дворцовой охраны.

На следующее утро я поехал в Суррей, чтобы посетить первый из десяти заводов, о которых упоминал король. Управляющие ждали меня. В их сопровождении я прошёл в подготовленный офисный блок, где сонно выслушал лекцию об устройстве и масштабах завода. Мне это было малоинтересно; вскоре должен был прибыть один из сородичей короля (их называли «королевской ратью») с полными сведениями плана конверсии, и управляющим пришлось бы повторять всё заново. Я был здесь, так сказать, лишь в качестве представителя. Настоящую работу предстояло выполнять пришельцу.

Мы несколько часов бродили по цехам, пока мне это окончательно не наскучило, и я вернулся в кабинет. Там меня ждал посетитель.

Хоч.

— Что тебе опять нужно? — спросил я. — Мне казалось, что мы распрощались.

Он ухмыльнулся.

— Я выяснил, что происходит. — Он обвёл руками помещение, указывая на завод.

— И что с того?

— Ну, разве ты не сказал бы, что политика короля... опрометчива?

— Ты не хуже меня знаешь, что политика короля неизбежно окажется смехотворно неуклюжей. — Я жестом пригласил его сесть. — Что именно ты имеешь в виду? Боюсь, я и сам не знаю цели всего этого.

Я произнёс последнюю фразу с оттенком извинения, и Хоч рассмеялся.

— Догадаться несложно. Разве ты не знаешь, что строят в Глазго? Корабли — военные корабли по личному проекту короля.

— Бразилия, — пробормотал я.

— Точно. Король выбирает этот деликатный момент, чтобы развязать трансатлантическую войну. Его величество такой тугодум, что сам, похоже, лишает себя власти.

— Каким образом?

— Да ведь он даёт нам в руки оружие, которым мы можем сражаться с ним. Он организует вооружённые силы из местных, которые я направлю против него.

— Ты забегаешь вперёд. Судя по планам, которые у меня есть, инопланетное оружие использоваться не будет.

Хоч стал серьёзнее.

— Вот тут-то ты и вступаешь в игру. Мы не можем рисковать и вступать в новое столкновение с королевской ратью, используя обычное оружие. Это убьёт миллионы и опустошит страну. Потому что теперь будет не стычка и капитуляция, как в прошлый раз. На этот раз мы будем сражаться всерьёз. Поэтому я хочу, чтобы ты подготовил почву для нас. Убеди короля отдать больше, чем он намерен: помоги нам вышвырнуть его по-тихому. Дай нам новое оружие, и ты спасёшь страну от большой резни.

Я мгновенно раскусил его манёвр.

— Прекрати! Не пытайся переложить ответственность за кровь на мои плечи. Это грязный трюк.

— Вполне подходящий для грязного типа — а ты именно таковым и окажешься, Смит, если продолжишь стоять в стороне, слишком апатичный, чтобы даже подумать об этом. Как бы то ни было, ты уже несёшь ответственность, что бы там ни говорил. Всё зависит от тебя.

— Нет.

— Ты не поможешь?

— Именно так.

Хоч вздохнул и несколько секунд сверлил взглядом ковёр. Затем посмотрел сквозь стеклянные панели вниз, на цеха.

— Тогда что ты сделаешь? Предашь меня?

— Нет.

Снова вздохнув, он сказал:

— Однажды, Смит, ты просто растворишься в воздухе из-за полного отсутствия интереса к жизни.

— Мне интересно, — возразил я. — Просто у меня, похоже, такой склад ума, что я не могу принять решение. Я не нахожу виноватых и не вижу того, на кого стоит ополчиться.

— Даже ради Британии, — печально заметил он.

— Твоей Британии — так же, как и моей. Это всё, ради чего я работаю, Смит — ради нашей страны.

Его дерзость на время утихла, и он погрузился в мрачные раздумья.

— Смит, признаю, я не понимаю, в чём тут смысл. Чего хочет король? Какую выгоду он получил, прибыв сюда?

— Никакой. Он свалился на нас и взвалил на себя ворох проблем без всякой выгоды. Это загадка. Отсюда и моя неуверенность. — Я отвёл взгляд. — За то время, что я контактировал с королём, он произвёл на меня впечатление почти запредельно бескорыстного существа. Настолько бескорыстного и отрешённого, что он похож... просто на пустое место!

— Это только твой взгляд. Может, ты сам домысливаешь в нём это. Психологи говорят, что у него нет эмоций, а корысть — это разновидность эмоции.

— Разве? Ну что ж, я именно об этом. Но при всём при том он кажется... гуманным. Внимательным к другим, хоть подобное и даётся ему с немалым трудом.

На Хоча это не произвело впечатления.

— Ага. Помни, что всё, заменяющее ему эмоции, может иметь похожие внешние проявления. И не забывай: он не единственный пришелец на этой планете. Он не кажется таким уж внимательным к Бразилии.

Хоч встал, собираясь уходить.

— Если переживёшь восстание, я тебя вздёрну как предателя.

— Валяй! — ответил я, внезапно разозлившись. — Мне это известно.

Но когда Хоч начал действовать, я поразился тому, какую власть он успел приобрести в обществе. Он точно знал, как подчеркнуть раздражающие качества захватчика, и делал это беспощадно.

Некоторые инциденты казались нелепыми. Например, когда инопланетные чиновники начали организовывать подготовку к войне, полностью игнорируя вещи, которые нация считала жизненно необходимыми: развлечения, досуг и так далее. Содержимое художественных галерей и музеев сжигали, чтобы освободить место для оружейных мастерских. Кинотеатры переоборудовали в автоматизированные заводы, а всё телевещание прекратилось. Не подумайте, что король и его люди — просто тиранические автоматы. Они просто не видели причин, согласно которым нельзя выбрасывать бесценные картины, и им даже не приходило в голову поискать такие причины.

Дела могли бы идти успешнее, будь система менее демократичной. Сознавая своё слабое понимание ситуации, король назначил своего рода двойное правительство. Первое, откуда исходили основные директивы, состояло из его собственных соратников на ключевых постах по всей стране, хотя на деле их власть имела своеобразные ограничения. Второе правительство представляло интересы коренного населения; в крупных вопросах оно по-прежнему обязано было получать устное разрешение короля.

Король обычно очень внимательно выслушивал петиции и псевдоэмоциональные выпады, которыми осыпал его этот абсурдный орган — поскольку его члены никоим образом не были настроены на сотрудничество, — и встречи почти всегда заканчивались недоумением. Во времена Сорна всё было иначе: он бы выставил их за дверь через пять минут.

Эти люди сеяли хаос и стоили стране многих жизней в ходе последовавшей вскоре войны с Бразилией. После того как Хоч взял их под свой контроль, они стали открытыми врагами короля. Тот, конечно, этого не знал, и теперь, когда всё закончилось, я часто жалею, что не предупредил его.

Помню случай, когда они пришли к нему и потребовали введения по всей стране двадцатипятичасовой рабочей недели. Это случилось сразу после того, как королевская рать по простоте душевной попыталась ввести шестидесятичасовую неделю, и их пришлось сдерживать. Авторы петиции знали, насколько это невыполнимо; они просто напрашивались на неприятности.

Король принял их в скудном убранстве своего двора. Рядом были несколько его помощников и советников-людей. И я, разумеется, тоже был поблизости. Он выслушал петицию в тишине; его глаза, подобные драгоценным камням, мягко мерцали в приглушённом свете. Когда всё закончилось, он выдержал паузу. Затем поднял голову и попросил о помощи.

— Дайте мне совет, — обратился он ко всем присутствующим.

Но атмосфера враждебности в зале была настолько сильной, что все, кто мог бы ему помочь, лишь пожимали плечами. Таков был порядок вещей. Я промолчал.

— Если это предложение примут, — сказал король министрам, — текущие программы не будут выполнены.

Он попытался отклонить данную идею, но они, к всеобщему изумлению, проявили поразительное упрямство и не дали ему этого сделать. Они угрожали и запугивали, а один джентльмен начал лицемерно рассуждать о воле и благе народа. Естественно, никакой реакции не последовало: король не был к этому готов. Он снова обвёл зал взглядом.

— Пусть выйдет вперёд тот, кто может решить эту проблему.

Воцарилось вялое, апатичное затишье. Пришельцы были неподвижны, словно жёсткие блестящие статуи, наблюдая за этими опасными событиями с каменным аскетизмом. Затем последовало новое пожимание плечами. О снисходительности инопланетян говорит уже то, что подобное вообще могло произойти. В человеческой монархии такая дерзость вызвала бы немедленные последствия. Но настроение было заразительным: я тоже не вызвался. Махинации Хоча несли в себе потенциальный негласный элемент терроризма.

Понял ли король, что ему намеренно не хотят давать советов — не знаю. Он окликнул меня по имени и зашагал в дальний конец зала. Я неохотно последовал за его властно колышущейся мантией, словно провинившийся школьник. Когда я подошёл к нему, он сказал:

— Смит, нам обоим известно, что моё мышление и мышление человека — это разные процессы. Даже Сорн не мог владеть обоими сразу, но он умел переводить.

Он замолчал на мгновение, а затем произнёс несколько фраз на той путаной смеси слов, которую использовал в общении с Сорном, сопровождая их странными гудками и шумами. Я ничего не понял. Он, похоже, осознал свою ошибку, потому что вскоре снова перешёл на более-менее внятную речь, примерно такую:

— [Гудок]. Окружать матрица словесно. Инт апара; пытаться как светом; апара видеть слепо, всё снаружи даже потенциально не может… Если бы вы были королём, Смит, что бы вы сделали?

— Ну, — сказал я, — люди разгневаны ограничениями, которые на них наложили в последнее время, и теперь они пытаются качнуть маятник в другую сторону. Возможно, я бы пошёл на компромисс и сократил неделю часов на десять.

Король вытащил пачку документов из объёмистого кармана на поясе и разложил их. На одном была диаграмма и списки цифр. Достав небольшой прибор со сложными поверхностями, он произвёл нечто вроде вычисления. Я тщетно пытался найти хоть какой-то смысл в этих холодных глазах-кристаллах.

— Это помешает моей программе вооружения, — сказал он. — Мы должны стать сильными, иначе король Бразилии опустошит Британию.

— Но разве не важно, чтобы народ не роптал?

— Важно! Я так часто слышу это слово и не могу его понять. Иногда мне кажется, Смит, что человеческая психология — это холмистая местность, тогда как моя представляет собой равнину. Мой тронный зал содержит намёки на то, что одни вещи вы видите высокими, а другие низкими и плоскими; и то, что возвышено, является более могущественным. Но для меня путешествие по этой местности невозможно.

Ловко сказано. И это имело смысл даже для меня, потому что характер короля часто казался состоящим из пустот. Например, у него не было чувства кризиса. Я понял, каких огромных трудов ему стоило это сформулировать.

— И «важность», — продолжил он. — Это какая-то вершина горы?

Он был почти у цели.

— Большой горы, — подтвердил я.

На несколько секунд я даже воодушевился, решив, что он на пороге семантического прорыва. Но потом понял, в чём ошибался. Интеллектуальное знание того, что ситуация сложна, и почему она сложна, мало помогает, когда в ней нужно действовать. Даже если бы перед королём лежали схемы пятидесяти миллионов умов со всеми их связями (а это вполне возможно), он всё равно не смог бы лучше управлять ими. Это слишком сложно для охвата одним лишь интеллектом; чтобы быть компетентным в окружающей среде, нужно в ней жить, быть с ней однородным. Король в прямом смысле не делал первого и не являлся вторым.

Он провёл некоторое время в тронном зале — вероятно, всматривался в пороги восприятия, разглядывал резервуары и размышлял о горах. Затем он вернулся и предложил просителям уступку: сокращение рабочей недели на десять минут. Это был предел того, что он считал возможным допустить, не ставя под удар намеченный им промышленный рывок. Они яростно спорили, пока ситуация не вышла из-под контроля, и король приказал мне выставить их. Я должен был сделать это с применением силы. Любой из инопланетных придворных мог бы справиться с такой ситуацией в одиночку, просто продемонстрировав оружие, которое было при нём, но вместо этого я вызвал человеческую стражу из двадцати человек, полагая, что если просителей выдворят соотечественники, это поумерит их чувство солидарности.

Все придворные источали беспокойство. Но им не стоило волноваться. Судя по королю и его свите, ничего особенного не произошло. Они сохраняли свои позиции с тем же кристальным спокойствием, которое пронесли через десять лет оккупации. Я начал понимать, что эта статичность не была лишь следствием их недопонимания среды, в которой им довелось существовать здесь — они на самом деле поддерживали неизменное внутреннее состояние вне зависимости от внешних условий. Из-за этого они не осознавали, что разыгранная сейчас сцена была своего рода малым кризисом. Придерживаясь плоскостного менталитета, они просто не воспринимали саму идею кризиса.

После ухода просителей король отвёл меня в свои личные покои за залом суда.

— Настало время консолидации, — сказал он. — Без Сорна правящие фракции разделятся, и страна распадётся. Мне нужно найти контакт с коренными британцами. Поэтому я установлю более тесную связь с вами, Смит, мой слуга. Вы будете следовать за мной повсюду.

Он имел в виду, что я должен заменить Сорна настолько, насколько смогу. Придание этому назначению статус официального, по всей вероятности, было его способом воззвать о помощи.

Вряд ли у него получилось выбрать подходящего человека для данной работы, но в этом была вся суть его небрежного стиля управления. Конечно, моё личное положение сильно осложнилось, так как мне стало совестно подводить его. Я оказался в узле двух противоборствующих сил: даже моё бездействие означало, что кто-то получит выгоду. В общем, не самое удобное место для нейтрального пассажира.

Так или иначе, но раз уж ситуация сложилась, я решил набраться наглости и задать прямые вопросы.

— Хорошо, — сказал я, — но ради чего ведётся эта война — ради Британии или ради вас?

Как только слова слетели с губ, мне стало немного страшно. В призрачных отношениях между людьми и пришельцами подобные приземлённые разбирательства были неуместны. Но король принял это обращение.

— Я британец, — ответил он, — и Британия принадлежит мне. С тех пор как я пришёл сюда, наши действия неразделимы.

Некоторые круги британской общественности с этим бы поспорили, но я предположил, что он имеет в виду нечто иное. Возможно, что-то связанное с теми загадочными, притягательными образами и афоризмами, которые наводнили страну — своего рода математика, выраженная словами вместо чисел. Я часто подозревал, что король пытался обрести власть с помощью одной лишь семантики.

Поскольку я потерял всякие эмоциональные ориентиры, у меня хватило безрассудства продолжить спор.

— Послушайте, — сказал я, — без вас не было бы никакой войны. Бразильцы тоже никогда не стали бы воевать без принуждения со стороны своего короля. Я не пытаюсь оспорить вашу власть, но хочу утвердиться в своём мнении, что вы и король Бразилии используете человеческие нации как инструменты... в вашей частной ссоре.

Некоторое время он размышлял об этом, сложив руки вместе. Затем ответил:

— Когда события, частью которых являемся мы с королём Бразилии, переместились в этот регион, я спустился в Британию, а он — в Бразилию. В силу фундаментального закона всего сущего я принял природу Британии, а Британия в ответ стала неотъемлемой частью механизма данных событий. То же самое произошло с королём Бразилии и самой Бразилией. Эти сущности и события в настоящее время неразделимы, они включены друг в друга. Поэтому я борюсь за защиту Британии, ибо Британия неразрывно связана с моей ролью в этих внешних событиях, и потому что я — британец.

Когда я наконец разобрался в этом куске схоластики, его претензии на национальную принадлежность показались мне полной чепухой. Затем я принял во внимание едва уловимые свидетельства его британского характера. Немного поразмыслив, я понял, что он чуть ли не наполовину приблизил меня к объяснению происходящего.

— Что же это за события? — спросил я.

Король не умеет улыбаться, в его голосе не услышишь печали, ему вообще трудно передать что-либо, кроме чистой информации. Но то, что он сказал дальше, прозвучало как некое подобие грусти — насколько он вообще был способен её проявить.

— Они очень далеки от вашего понимания, — сказал он, — и от вашего образа жизни. Они связаны со столкновением галактик в созвездии Лебедя. Сообщить вам что-то больше этого было бы очень трудно...

Наступила пауза. Я начал понимать, что король занят чем-то поистине грандиозным и странным. Англия была лишь деталью.

— А те чужаки, что захватили Южную Африку? Какова их роль?

— Прямой связи нет. События просто случайно повернулись таким образом.

Странно, но то, как он это сказал, заставило меня подумать о том, насколько аккуратным было это тройное вторжение. Ни в одном случае границы соседних государств не были нарушены, а незатронутые им народы, в свою очередь, расценивали эти завоевания как внутренние дела захваченных стран. События происходили отдельными эпизодами, а не вперемешку, как это обычно бывает. Реакции всей земной цивилизации приобрели какой-то неземной оттенок. Возможно, несовместимость с психологией пришельцев была не только ментальной. Возможно, в родном мире короля не только мысли, но и события имели иную форму, чем на Земле. В конце концов, что такое ментальность, как не сложное явление? Я мог себе представить себе некую трансплантацию законов природы: эти три короля вместе со всей своей мощью принесли с собой остаточное влияние тех механизмов и принципов, которые управляли их собственными мирами...

Это напоминало некие астрологические идеи, о которых мне когда-то довелось слышать: о том, что в каждом мире всё устроено иначе, каждый имеет свою базовую суть, и всё в этом мире несёт на себе её отпечаток. Но это всего лишь астрология.

По мере приближения войны Хоч становился всё смелее. Он уже провозгласил себя лидером профсоюзов и подогревал всеобщее недовольство, а также организовал подполье, которое в определённом смысле контролировало Британию больше, чем сам король. Но у него были особые амбиции, и ради них он однажды явился в Букингемский дворец. Проще говоря, он намеревался сделать то, что я отказался сделать для него. Хоч низко поклонился королю, игнорируя меня, и начал излагать свою петицию.

— У народа Британии давние традиции стойкости и доблести в ведении войны, — провозгласил он. — С нашими людьми нельзя обращаться как с детьми. Если им не предоставят боевые средства, равные тем, что есть у пришельцев — а я не думаю, что ваши собственные войска будут плохо вооружены, — их моральный дух упадёт, и они будут разбиты. Вы станете психологическим убийцей Британии.

Закончив, он бросил на меня вызывающий взгляд, выпятил бочкообразную грудь и замер в ожидании ответа. У него были все основания бояться. Одно моё слово — и ему конец. Я восхищался его дерзостью. Я также был поражён тем, в какой вызывающей форме он высказал просьбу, и не знал, что предпринять.

Я опустился на ступени трона и погрузился в раздумья. Если я промолчу, проявляя верность своей стране, то приведу к падению короля. Если же заговорю из верности королю, то погублю Хоча. И, честно говоря, я не мог найти в себе никакой преданности вообще. Я был в полной прострации, словно меня вообще не существовало на поверхности этой планеты. Я был подобен стрелке компаса, которая не реагирует на магнитное поле.

«Психологический убийца Британии», — повторил я про себя. Меня озадачил эмоциональный подтекст этой фразы. Как человек мог вызвать эмоции у короля? Но, конечно, это была вовсе не эмоция. По мнению короля, уничтожения Британии следовало избегать, и именно на этом играл Хоч.

Вынырнув из своих тягучих мыслей, я увидел, что Хоч уходит. Король не дал ответа. Он подозвал меня, сказав несколько слов, но я отвечал уклончиво. Затем я ждал за дверями тронного зала, пока он находился там в течение целого часа.

Очевидно, он доверял Хочу. Когда король вышел, он созвал совет в полном составе из восьми пришельцев, четырёх людей и меня, и издал директивы по изменению хода войны. Я говорю «войны», а не «подготовки к войне», ибо к тому времени планы были уже достаточно проработаны, чтобы очертания конфликта оказались зафиксированы на бумаге. То, как пришельцы вели войну, мало походило на сражения — скорее это было похоже на инженерную работу или бизнес-проект. Всё решалось заранее; конечный результат казался чем-то второстепенным и формальным.

Итак, несколько заводов были переоборудованы для производства нового оружия, военная иерархия перестроена, чтобы дать людям больше полномочий, а центр главного сражения сместился на пятьсот миль к западу. Кроме того, прогнозируемая продолжительность войны сократилась на шесть месяцев.

Хоч победил. Вся промышленность Британии великолепно функционировала в течение трёх месяцев. Люди работали на Хоча так, как никогда не работали даже на Сорна.

Я чувствовал усталость. Любой ребёнок раскусил бы уловку Хоча, но король попался. Что вообще творилось в его голове? Что направляло его? Неужели его действительно хоть что-то волновало?

Я гадал, что бы об этом подумал Сорн. Но ведь я никогда не знал, что творилось в голове самого Сорна.

Флот собрался в Плимуте и взял курс на запад, в солнечную, неспокойную Атлантику. Корабли инопланетной конструкции, которые люди называли «лебедями», были распределены по нескольким дивизионам. Они высоко возвышались над водой на трёхногих опорах и легко покачивались на волнах.

Воздушные бои были запрещены договором, но во флоте был один летательный аппарат — чудесная сине-золотая невоенная машина, на борту которой находился король, несколько его личных слуг и я. Мы парили в нескольких сотнях футов над бледно-зелёными надводными кораблями, подстраиваясь под их скорость. Скорость была невысокой. Я гадал, почему мы не включили в свой флот те стальные левиафаны человеческого производства — быстроходные линкоры и эсминцы, которые могли бы пересечь океан за несколько дней, тогда как наше путешествие должно было занять почти месяц. Правда, изящная стая красиво смотрелась в солнечном свете, но вряд ли причина была в этом. А может, это была лишь одна из её граней.

Бразильцы были более традиционны в своей эстетике ведения боя. Они медленно вышли из Мексиканского залива, чтобы встретить нас в точке, которая, как ни парадоксально, была предопределена заранее без всякого сговора. Нас встретили массивные серые военные корабли, утыканные орудиями. В их судостроении не было заметно каких-то особых новшеств, хотя я видел один длинный корвет, полностью поднятый над водой на множестве подводных крыльев.

Сражение началось в непринуждённой, сдержанной манере, когда противоборствующие стороны оказались примерно в двух милях друг от друга. В течение нескольких часов никакого особого энтузиазма не наблюдалось. Наши корабли — от совсем крошечных до изящно-чудовищных — грациозно лавировали среди вражеского флота, извергая вспышки яркого света. Наше более совершенное оружие почти не использовалось — вероятно, потому, что оно дало бы нам несправедливое преимущество над бразильцами, которым не довелось, подобно нам, вкусить плодов интриг Хоча.

Внутри меня росла глухая тошнота. Вся королевская рать собрались здесь, в Атлантике; наступил идеальный момент для восстания.

Но это случилось не сразу. Хоч был достаточно проницателен, чтобы понять, что даже избавившись от короля, ему, вероятно, всё равно придётся сражаться с Бразилией, и он хотел проверить силу своего грядущего врага.

Вялая активность на поверхности океана продолжалась, в то время как единственное воздушное судно парило в небе. Король наблюдал за происходящим иногда с балкона, иногда с помощью огромного нагромождения экранов внутри, которые показывали невозможный монтаж сцены с бесчисленных ракурсов, большинство из которых, насколько я мог видеть, не имели никакой тактической пользы. Некоторые показывали вид с уровня моря, некоторые — лишь изображения такелажа, а один передатчик даже находился в нескольких футах под водой.

Я следовал за королём по пятам, помня его предупреждение о разорении, которое последует за поражением Британии.

— Но что случится, если мы победим? — спросил я его.

— Не беспокойтесь, — ответил он. — Текущие события происходят в настоящем времени и завершатся с прекращением войны.

— Но ведь что-то должно произойти потом.

— То, что последует за этим, будет событиями совершенно иного рода.

Чудовищный, колышущийся узор из обломков корпусов и орудийных вспышек загадочно складывался в хаосе экранов и снова распадался. Король повернулся, чтобы выйти наружу. Когда он вернулся, узор начал складываться заново, с изменениями. Я продолжил:

— Если вы так считаете, то почему говорите о благе Британии?

Он сосредоточенно смотрел на экраны, всё так же не выходя из своего обычного состояния в ситуации, которая для нормального человека была бы критической.

— Вся Британия принадлежит мне, — сказал он после своей обычной паузы. — Поэтому я принимаю меры для её защиты. Полагаю, это понятно нам обоим. — Он повернул голову ко мне. — Почему вы спрашиваете в таком ключе, Смит? Эти вопросы — не путь к знанию.

Получив такой выговор — если можно сказать, что существо с характером, похожим на атональную музыку, способно делать выговоры, — я тоже вышел наружу и посмотрел вниз. Перемешанные ряды флотов внезапно показались мне воплощением мужского и женского начал. Наши собственные, более изящно очерченные корабли двигались легко, в то время как тяжеловесные, мощные бразильцы были демонстративно агрессивны и даже обладали длинными башенными орудиями, словно это были символы их мужественности. Какая-то медлительная часть моего разума отметила, что женское начало якобы является покорным и всеприемлющим, чего явно нельзя было сказать о нашем флоте, но я отбросил эту мысль.

Спустя два часа исход всё ещё казался мне неопределённым. Но Хоч решил, что увидел достаточно. Он начал действовать. Судно, которое до сих пор держалось на окраине сражения и почти не принимало в нём участия, внезапно раскрыло палубы и подняло ряд ракетных направляющих. Три минуты спустя ракеты исчезли в небе, и я догадался, какие боеголовки они несли.

Всё сошлось идеально: для Хоча это было естественное решение. За такой короткий срок он не смог бы разработать трансатлантические ракеты, и, возможно, никогда больше не оказался бы так близко к городам Бразилии. Я прямо видел, как он просчитывает всё это в уме.

Любые воздушные силы были вне закона, и бразильцы пришли в неистовство. Они пустили в ход свои пушки с такой яростью, какой я надеюсь больше никогда не увидеть. Я был поражён тем, какую разрушительную инерцию могут приобрести несколько тысяч тонн быстро движущейся стали. Наши ребята поначалу защищались беспорядочно, потому что были заняты резнёй королевской рати.

Благодаря новому оружию с большей её частью было покончено за каких-то двадцать минут. Я зашёл внутрь, потому что теперь оружие нацелили и на наше судно, и энергия атак приближались к пределу его защитных возможностей. Сотни ракурсов на обзорных экранах превратили сцену битвы в неразбериху, слишком быструю для моих глаз. Король спросил моего совета.

Моё первейшее предложение уже приводилось в исполнение. Медленно, из-за того что на защитные экраны уходила почти вся энергия, мы поднимались в стратосферу. Остальное, что мне нужно было сообщить, заняло больше времени и далось труднее, но я рассказал всё.

Король никак не прокомментировал мою исповедь, продолжая изучать море. Я отступил на задний план, чувствуя себя не в своей тарелке. Теперь, когда план боя был сорван, прежняя конфигурация видеопанелей утратила всякий смысл. Были настроены вспомогательные экраны, чтобы показать сражение в более простой форме. К тому времени, когда мы замерли в верхних слоях атмосферы, Хоч сплотил свой флот и удерживал позиции во внезапно завязавшемся ожесточённом бою.

Король приказал нацелить другие передатчики видеосигналов на Бразилию. Он всё ещё не смотрел на меня. Недолго пронаблюдав за развитием событий, он решил по своей привычке удалиться для раздумий в одиночестве. Не знаю, было ли то небрежностью или простым результатом незнания, но он без колебаний открыл дверь и шагнул на внешний балкон. К счастью, дверь открывалась и закрывалась мгновенно, как затвор; системы регенерации сработали очень быстро, и плотность воздуха оставалась критически низкой меньше секунды. И всё же это было крайне неприятно. Придя в себя после этого опыта, я увидел короля, задумчиво стоящего снаружи, в полувакууме верхних слоёв атмосферы. Я выругался от удивления: снаружи царило пекло, и даже тот солнечный свет, что пробивался сквозь защитные фильтры окон, был для меня невыносим.

Когда он вернулся, то был достаточно внимателен, чтобы воспользоваться другим выходом.

К этому времени на экранах мониторов обнаружились эскадрильи бомбардировщиков, поднявшихся для возмездия из разрушенных городов Бразилии. Этикет старой войны оказался отброшен, и не было сомнений, что они тоже несут ядерное оружие, незаконно применённое Хочем.

— Когда эти бомбардировщики достигнут цели через несколько часов, большая часть боевой мощи Британии всё ещё будет находиться в Западной Атлантике, в месяце пути от неё, — заметил король. — Возможно, острова следует предупредить, чтобы они подготовили ту оборону, которая у них есть. — Его глаза-самоцветы поднялись на меня. — Что скажете, Смит?

— Конечно, их нужно предупредить! — быстро ответил я. — Воздушная оборона ещё существует — Хоч поддерживал сохранение старых навыков. Но он мог не ожидать столь быстрого возмездия, а ранний перехват необходим.

— Понимаю. Этот человек, Хоч, кажется умелым организатором, Смит, и он понадобится в Лондоне. — Король с интересом наблюдал за напором и свирепостью действий на море. — Который из них его корабль?

Я указал на большого «лебедя», где, как я полагал, находился Хоч. Слишком внезапно, чтобы наше появление можно было предугадать, мы рухнули с небес. Слуги короля провели молниеносный рейд, в результате которого Хоч попал в плен при тридцатипроцентных потерях с нашей стороны.

Мы отсутствовали в стратосфере две минуты и сорок пять секунд.

Сам Хоч не был впечатлён. Он обвинил меня в том, что я выбрал неудачный момент.

— Возможно, ты прав, — сказал я и рассказал ему всё как есть.

Если он и удивился, то не подал виду. Приподнял брови, и только. Какой бы серьёзной ни была ситуация, Хоч не позволял себе показывать свою озабоченность.

— Отныне это война коренных народов, — провозгласил он. — В обоих флотах не осталось ни одного пришельца.

— Ты хочешь сказать, что бразильцы тоже восстали?

— Хотелось бы! Зелёные боссы просто смылись и предоставили их самим себе.

Король предложил высадить Хоча в Букингемском дворце, средоточии всего государственного аппарата. Хоч встретил это предложение с презрением.

— Всё это мне ни к чему, — сказал он. — Высадите меня в моём штабе в Бэлхэме*. Это единственный шанс поднять в воздух наши истребители.

* Район в юго-западной части Лондона.

Так мы и сделали. Пилоты уже перевели судно в режим бесшумного скольжения в стратосфере, и через час мы пошли на снижение и пролетели оставшиеся пятьсот миль до Англии. В Лондоне всё было спокойно, когда мы зависли над ним за три часа до налёта. Только лихорадочная энергия Хоча выдавала ту напряжённость, которая вскоре должна была воцариться здесь.

Но что случилось на Земле после этого, я не знаю. Мы ушли в космос, так что у меня остался к этому лишь праздный интерес.

Дело вот в чём: король показал мне космос.

Увидеть его невооружённым глазом было уже вполне достаточно, но на королевских экранах с их множественными и нулевыми ракурсами это по-настоящему врезается в сознание. И в тебя намертво вбивается единственная истина: ничто не имеет значения. Ничто не достаточно велико, чтобы иметь значение. Всё так просто.

Сколь бы великим ни было что-то, оно просто недостаточно велико. Ибо когда видишь масштаб целостности... Теперь я начинаю понимать, почему король, который видел это всегда, таков, какой он есть.

И ничто не важно. Вселенная просто разделена на слои, в которых одни явления обладают большей мощью, чем другие. Сила — вот единственное, что придает им значимость в наших глазах; они мощнее, но и только. И самое могущественное не более значимо, чем самое ничтожное.

Вы можете спросить, почему тогда король возится с такими тривиальными делами, как Британия. Это просто.

В молодости у меня было высокое самомнение. Я верил, что представляю собой большую ценность, хотя бы для самого себя. И однажды я начал задаваться вопросом, что могло бы потребоваться, чтобы я принёс себя в жертву; пожертвую ли я собой ради менее разумной, менее стоящей жизни, чем моя собственная. Но теперь я вижу эту жертву такой, какая она есть: всего лишь обмен одной ничтожности на другую. Простейшая сделка. И вот король, чья власть простиралась на дюжину галактик, проиграл войну, лишился армии и рискует самой жизнью ради какой-то Британии. Это слишком ничтожная цена, чтобы хоть как-то задумываться над ней. Он сделал всё что мог: как он мог поступить иначе?

Подобно королю, я быстро становлюсь неспособным к суждениям. Но пока эта способность не исчезла совсем, скажу тебе вот что, Хоч: это был подлый трюк, который ты сыграл с королём. Низкий, грязный трюк по отношению к хорошему человеку.

Первая публикация New Worlds SF, March 1965

Перевод В. Спринского, Е. Мироновой

Меня зовут Арлекино (1988)

Молодой, самоуверенный человек (в исполнении прекрасного актера Олега Фомина) во главе молодежной банды "Вагонка" избивает всё, что движется (под какую-то нескладную философию), а всё, что не движется, — двигает и избивает. Но рано или поздно он оказывается в ситуации, когда избивают уже его, а его девушку насилуют у него на глазах.

Фильм шокировал советского зрителя сценой изнасилования.

Катала (1989)

Фильм примечателен тем, что открыл отечественному зрителю Валерия Гаркалина. Если вкратце, то кинокартина о том, как карточный шулер по кличке Грек перешел дорожку мафии (главаря играет граф Калиостро из "Формулы любви"), и его наказывают. Сурово наказывают. Сначала прожаривают ему лицо на мангале, а затем выбрасывают труп в море, как мешок с бельем. Всё это происходит среди бела дня и на глазах у всего честного народа.

Собачий пир (1990)

Наталья Гундарева могла убедительно сыграть как аристократку, так и бомжиху. Здесь она играет опустившуюся вокзальную уборщицу. Знакомится с таким же опустившимся мужчиной (Шакуров), заботится о нем, находит в этом смысл жизни. Но преобразившийся мужчина платит черной неблагодарностью, бьет ее и крутит романы с другими, более интересными особами.

Концовка кошмарна: героиня Гундаревой, вновь утратившая смысл жизни, включает газ и засыпает с любимым вечным сном. Жить дальше незачем.

Палач (1990)

Мрак, беспросвет и безнадега. Фильм, как вогнать себя в депрессуху на несколько дней.

Главная героиня (Ирина Метлицкая, у которой самой трагичная судьба) становится жертвой изнасилования. Не доверяя милиции (еще один признак фильмов той эпохи), она связывается с криминальным авторитетом Вольдемаром для расплаты. Не выживает вообще никто. Обезумевшая от череды трагедий, начало которым положила она сама, героиня Метлицкой убивает Вольдемара, а затем и себя.

Интердевочка (1989)

Первый советский фильм о проституции.

Героиня Елены Яковлевой днем работает медсестрой, а по ночам — валютной проституткой. И даже как будто удачно устраивает свою жизнь — выходит замуж за шведа и уезжает из "проклятого СССР". Но, само собой, находятся доброжелатели, изводящие ее мать-учительницу, которая в конечном итоге от позора кончает с собой. Героиня Яковлевой, шестым чувством учуяв неладное, садится в машину, едет в аэропорт и разбивается.

Сувенир для прокурора (1989)

В небольшом южном курортном городке честный прокурор (такие, видимо, еще встречались в 1989 году) начинает расследование, в результате чего выходит на ОПГ, сросшуюся с партийным руководством. Мафия расправляется с ним изощренным способом.

Финальные кадры представляют собой душераздирающее зрелище: прокурор (Юрий Соломин) с перекошенным после инсульта лицом.

Авария — дочь мента (1989)

Конфликт отцов и детей заканчивается тем, что отец-мент (Владимир Ильин), защищая дочь, губит мажоров, а вместе с ними — и свою судьбу.

Под небом голубым (1989)

Еще одна кинолента, посвященная проблеме наркомании в позднем СССР. Фильм запомнился в том числе жуткой финальной сценой, где главная героиня с погибшей душой сознательно обваривает свое тело кипятком.

А какие страшные концовки из фильмов той эпохи запомнились вам?