Новинки за рубежом

Чего у Ходжсон не отнять, так это умения закручивать сюжет, что она демонстрирует с первых же глав, проворачивая трюк, подобный тому, что был исполнен, в, пожалуй, лучшем аниме прошлого года, — «О движении Земли». Автор рисует вполне типичного для приключенческого янг-эдалта с академкой персонажа с не менее типичной предысторией: травмированная девушка из благородной, но опальной семьи, с неотесанным, но амбициозным братом. Помещаем ее в не менее типичную среду: имперский двор, политические интриги, древние традиции, шанс поступить в престижную академию и принять участие в турнире с императорским троном на кону. И ровно в тот момент, когда читатель начинает чувствовать, что взялся за еще одну комфортную и привычную, многажды читанную историю, Ходжсон бьет под дых и меняет всё, крайне жестоко расправляясь с той, кто, казалось бы, будет главной героиней истории. Никакой истории взросления мы не увидим. Настоящая героиня — тридцатипятилетняя архивная крыса по имени Нима Краа, которая неожиданно, и без всякого удовольствия для себя, оказывается втянута в круговорот интриг во время фестиваля, во время которого восемь фракций, поклоняющихся разным божественным Покровителям-животным (Ворон, Лиса, Тигр и прочие), отправляют лучших чемпионов на испытания ума и тела, чтобы один из них стал новым правителем. Но в первый же день чемпиона Воронов находят мертвым, с кинжалом в спине. И не каким-нибудь кухонным ножиком, а Кинжалом мира — древним артефактом, который, по преданию, приведет к концу света, если когда-то отнимет чью-то жизнь. Волею судеб нашему социально неловкому, педантичному не в меру и старающемуся всегда держаться в тени книжному червю приходится оказаться в центре кровавой королевской битвы, где все участники — либо гениальные стратеги, либо смертоносные воины. Расследовать убийство, распутать клубок политических интриг, предотвратить надвигающийся апокалипсис и как-то не погибнуть во время испытаний, к которым остальные участники готовились всю свою жизнь.

И вот здесь Ходжсон отрывается по полной. Ей удается убедительно балансировать между различными и, казалось бы, несочетаемыми жанрами, беря от каждого лучшее. Тут тебе и классический детективный роман (кто убил и зачем), и турнирная арка с неожиданными союзниками и врагами, и глубокий разбор последствий одного морального выбора, сделанного восемь лет назад. Прошлое постоянно лезет в настоящее, и почти каждый значимый персонаж несёт на себе груз тех событий, свидетелями которых мы стали в первых главах.

Хороши персонажи: яркие, характерные, с узнаваемыми чертами и своими тараканами. Даже те, кто поначалу кажутся ходячим картоном а-ля «холодный амбициозный воин», «беспринципный интриган» или «мать, готовая на все ради детей», с развитием сюжета раскрываются далеко не самым очевидным образом. При этом Ходжсон отлично удается избегать типичных ошибок развлекательного жанра и навязших на зубах клише: милая неуклюжая героиня внезапно не станет избранной, которая всех порвёт. Божественные покровители, приходящие на помощь, имеют собственные интересы, слабо сочетающиеся с желаниями самих спасенных. Ходжсон не боится быть жестокой по отношению к героям: пострадают очень многие, а выживут — далеко не все. Некоторые сюжетные линии закрываются очень красиво, некоторые — болезненно и неожиданно.

Отдельно хочется отметить язык и стиль Ходжсон. Постаралась она на славу: пишет плотно, живо, вкусно. Диалоги острые, естественные с отличным чёрным юмором, особенно когда в них вступает Нима со своей неу(ё)мной педантичностью. Автор прекрасно передаёт внутренний голос героини: её мысли скачут, она себя постоянно поправляет, анализирует и язвит. Продумано все, вплоть до сносок и шрифтов, и все играет на повышение "крутости" романа, чего стоят только списки дел, которые составляет героиня — и отмечает выполненные пункты:

цитата

• Avoid being killed by Ruko ✔

• Avoid being killed by Katsan ✔

• Encounter the Raven and refuse to do its bidding ✔

• Apologise to Cain and get into his trousers ✔✔

• Convince Vabras and the emperor I am not a threat ✔ ?

• Prevent Ruko from winning the throne/ending the world ✘

• Cake? ✔ (Stolen)

В романе почти на 700 страниц практически нет воды: каждый эпизод важен, каждая сцена подкидывает новые фрагменты мозаики, ставит новые сложные задачи или раскрывает секреты — да такие, что пару раз хочется книгу отложить, чтобы отдышаться. «The Raven Scholar» — это именно тот редкий случай, когда коммерческая фантастика при этом остаётся умной, злой и очень хорошо написанной. Некоторым недостатком можно назвать разве что камерность событий — практически все действие ограничено императорским дворцом и той неделей, которая отведена под фестиваль и турнир претендентов на престол. И, стоит помнить, что это только лишь первая часть трилогии — вполне возможно, не более чем пролог к дальнейшим событиям: последние главы запускают с пол дюжины сюжетных линий в самых разных частях мира книги, трансформируя цикл из локальной истории в эпическое фэнтези с широким размахом. И, ах, сколько же авторов на этом обжигались. Сможет ли Ходжсон удержать уровень при возросших масштабах, узнаем только в следующем году.

Но довольно елея.

Несмотря на то, что он мне понравился и понравился весьма, это совсем не та книга, которую я бы выдвигал на высочайшую премию в области фантастики. Ходжсон сделала почти идеальную коммерческую книгу, но она остаётся именно коммерческой. Она развлекает, держит в напряжении и даёт эмоции, однако принципиально не пытается перевернуть что-то внутри читателя и не расширяет границы жанра. Хорошо исполненное упражнение, без интеллектуального или эстетического вызова. По-хорошему, она просто отточила до совершенства популярную формулу и упаковала ее в новую яркую обёртку, подобно победителю Хьюго прошлого года — Роберту Джексону Беннетту с романом «The Tainted Cup». Беннетт, блестящий стилист и визионер, в данном случае тоже сознательно работал в регистре кассового жанрового чтива, снижая градус глубины и амбициозности, что были свойственны его более ранним, недооценённым вещам.

Именно поэтому я и считаю, что Ходжсон — наиболее вероятный победитель этого года, ведь она как влитая вписывается в тренд. Тренд куда более тревожный, чем когда высшие награды массово получали книги, посвященные гендерным и расовым вопросам. Тогда премия, по крайней мере, сохраняла претензию на содержательность, остроту и социальную значимость, пусть даже сами поднимаемые темы часто вызывали вопросы и раскалывали фэндом. Я готов принять как победителя Хьюго, например, «Память, что зовётся империей» Аркади Мартин, при всем моем, в целом, отрицательном отношении к роману: его тяжело свести к чистой развлекухе — есть и работа со стилем, и относительно свежие фантдопы. Это текст, с которым можно спорить, но который требует от читателя известной эрудиции и готовности к языковой игре. Но наполучали наград и одномерные агитки «за все хорошее и против патриархата», на смену которым с неизбежностью пришла манная кашка на соевом молоке для самых маленьких (да, Киллербот, это камень в твой огород), литература, ставящая своей главной, а часто и единственной целью заботу о душевном комфорте читателя, старательно избегая любых острых углов, сложных тем и экспериментов с формой. Вот только подобная диета сильно портит вкус и мешает усвоению чего-то более сложного, требующего от читателя соучастия, сопротивления и труда.

Именно поэтому в шорт-листах современных премий так мало фантастики и так много откровенно эскапистского фэнтези. Именно поэтому премируется и награждается не то, что заставило подумать, а то, что хорошо развлекло — с как можно большим количеством спецэффектов и вотэтаповоротов. Пиши ярче, пиши круче, пиши поверхностно, но с претензией. Роман у Ходжсон получился именно такой. «Развлекать» и «думать» не всегда антонимичные понятия, но акцент у нее смещен в известную сторону. Известная вилка (либо ты пишешь коммерческую книгу и получаешь чемоданы, либо ты пишешь интеллектуальную, сложную, визионерскую прозу — и получаешь уважуху, премии и место в пантеоне) постепенно размывается, и авторы коммерческой прозы отбирают себе и крупные премии. Интеллектуальная фантастика постепенно уступает место аттракциону, пусть он даже и первоклассный, премирование и награждение книг подобного толка — симптом, возможно, глубочайшего кризиса за всю историю жанра.

А книжка хорошая, советую почитать.

Основа повести Новик — классическое сказочное фэнтези, восходящее едва ли не к Моррису, но в более современном и более «женском» прочтении: влияние творчества Эллен Кашнер и Патриции Маккиллип видно невооруженным взглядом. Язык — литературный, умеренно архаизированный, с элементами сказовой интонации, тяготеющий к «высокому штилю» в драматических сценах и там, где речь идет о Летних землях, и к более простому, даже разговорному, там, где описывается людской быт. С точки зрения мастерства слова Новик практически ничем не уступает своим знаменитым товаркам по цеху. Однако, написание классического сказочного фэнтези для взрослой аудитории — это век прошлый, этап пройденный. Возьмем, к примеру, «The River Has Roots» Амаль Эль-Мохтар — классический сюжет, основанный на балладе The Bonny Swans, но фэйри, в которого влюбляется героиня, оказывается гендерно-нейтральным с местоимением they (за что я и назвал рецензию на ту повесть «The River Has Pronouns»), а их светлые отношения противопоставляются плотскому, грязному желанию деревенского мужлана. Довольно ленивый подход к повествованию, которое скатывается в откровенное идейное выхолащивание и подмену мифопоэтики «актуалочкой» для сведения счётов с патриархальным укладом. Новик, с одной стороны, работает на том же поле, но с другой — дает позитивный пример, как подобную историю можно рассказать интересно, без упрощенчества и откровенной дидактики (которая присутствует разве что в начале, в терпимых объёмах).

Сделав все необходимые ремарки, поговорим о сюжете. Главная героиня повести — двенадцатилетняя (на момент начала событий) Селия, дочь герцога, победителя столетней Летней войны против саммерлингов, Летних фэйри, чьи земли граничат с людским королевством. Больше всего на свете она обожает старшего брата Арджента, лучшего рыцаря королевства, который красив, отважен и добр. Но есть нюанс. Арджент очень любит входить не в ту дверь, если вы понимаете о чем я. А в королевстве сексуальная революция еще не произошла, потому отец настаивает на браке Арджена с другой знатной леди, а походы «по мальчикам» заставляет держать в тайне и даже как-то прилюдно учинил суд над двумя мужчинами, которые стали слишком близки, из-за чего Арджент всю жизнь ощущал себя неправильным и жил в страхе. Теперь он отрекается от отца, возвращает отцовский меч, оставляет себе волшебный клинок, подаренный Летним принцем и уходит навсегда.

Этот поступок Селия принимает за личное предательство и в отчаянии она произносит слова, становящиеся проклятием: «Надеюсь, ты встретишь сотню прекрасных летних мальчиков, и никто из них не полюбит тебя». В тот же миг у неё начинаются первые месячные, просыпается древняя магия ее прабабки, Ведьмы-королевы Селины, и проклятие оказывается запечатано.

Признаться, первая половина повести произвела на меня не лучшее впечатление. Очень затянутая экспозиция, например, подробное описание Летней войны и того, как отец Селии с помощью военной хитрости одержал победу над Летними рыцарями. Предыстория этой самой войны, замешанная на одном, не самом удачном брачном союзе. Постепенное сближение Селии со средним, нелюбимым братом, Рориком, сыном простолюдинки, которого никто не воспринимает всерьёз. Слишком много важной информации, поданной единой хроникой, слишком много повседневных сцен и антуражных деталей, которые создают атмосферу, но не толкают сюжет. Постепенно, как бы нехотя, Новик начинает подбрасывать намеки: слухи о подвигах Арджента в летней стране, когда он помогает Летним принцам, но не остается на ночь (проклятие работает!), странная настойчивость короля, который слишком торопится выдать Селию замуж, хотя та еще не вошла в возраст. Но во второй половине сюжет резко переносится в Летний замок и Новик хлещет вожжами, пуская его галопом и резко повышая ставки.

Интересно, что чаще вторую половину наоборот ругают: мол первая часть это психологическая драма со сказочной атмосферой и жестокими дворцовыми интригами, а вторая — более традиционное героическое фэнтези с испытаниями, поединками, внезапными спасениями и счастливым концом. Но я человек простой. То, как каждый персонаж вынужден подниматься над собой и жертвовать очень многим, отчаянно пытаясь найти выход из безвыходной ситуации мне куда интереснее, чем драматичное топтание на месте. И вот тут очень интересно работает проклятие героини, которое раз за разом ломает сказку: там, где всё могла бы спасти сила любви между Арджентом и Летним принцем, как часто происходит в сказках, она не возникает по причине проклятия. Традиционный (в данных обстоятельствах звучит очень иронично) сюжет ломается из-за в запале произнесенных слов, и, кажется, уже никак не избежать трагичного конца, который оставит несчастными всех участников драмы. Но тут появляется новое лицо, начинается второй виток сказки, казалось бы — сейчас все решится, мы такие истории уже читали, уже вот-вот — и снова проклятие ломает канон о колено. Даже классический прием, когда в начале героиня помогла кому-то, а тот в финале приходит на помощь и спасает ее — не срабатывает, и виной тому — опять проклятие. Закручено так, что не оторваться, а когда Новик, наконец приходит к финалу — он оказывается вполне удовлетворительным, в должной мере сказочным, с обязательной, пусть и совсем не традиционной пышной свадьбой.

«The Summer War», безусловно, продукт своего времени со всеми характерными чертами, против которых воюют в культурных войнах «борцы с повесткой», и войны эти ведутся с куда большим остервенением, чем Летние войны из повести Новик. Но в то же время это крепкая, честная, местами провисающая, но увлекающая к финалу работа: прогрессивные элементы гармонично вплетены в историю, которая воспринимается органично и целостно. Чувство вины, сила случайно брошенного слова, разрушающего жизнь, ирония в том, что сказочное проклятие пасует перед человеческой способностью идти до конца — вот тот каркас, на котором держится ее история. Новик не использует фэнтези как декорацию для сведения личных счетов с реальностью и показывает мастер-класс того, как писать «прогрессивную сказку для взрослых». Но тем, кто оценивает текст в первую очередь через призму наличия/отсутствия повестки, а не через его художественную целостность — горячо не рекомендую.

Из всех номинантов на Хьюго этого года роман имел, пожалуй, самую громкую рекламную кампанию. Задолго до выхода книги ее позиционировали как стопроцентный хит, «новое слово сторителлинга» и бестселлер, хвастались семизначным гонораром автора, по сути запустив самосбывающееся пророчество. Подобные анонсы неизбежно привлекают внимание, ведь просто так издатель бешеные деньги платить не будет, правда ведь? Если бы я верил в смелость издателя, то заподозрил бы своего рода перформанс — вести рекламную кампанию книги в соответствии с ее содержанием. Ведь роман-то, как ни крути, во многом автобиографический и в личности Зелу, главной героини, легко угадывается сама Окорафор. Например, Зелу — инвалид-колясочница, парализованная ниже пояса, и сама автор также пережила опыт паралича из-за неудачной операции на позвоночнике (позднее, благодаря интенсивной физиотерапии и лечению, чувствительность вернулась, но она до сих пор ходит с тростью). Главной героине же способность ходить возвращают высокие технологии. Именно ограничение возможностей направило автора и персонажа на стезю писательства (Окорафор изначально мечтала стать олимпийской спортсменкой).

А вот дальше пути автора и персонажа разнятся. Окорафор потребовалось более десяти лет на то, чтобы добиться известности с романом «Кто боится смерти». Зелу же шла другим путем. Первый написанный Зелу роман был реалистичным, но она никак не могла его продать, потому что он был отчаянно, ужасающе плох. Так что наша писательница-неудачница вместо этого устроилась в университет, чтобы вести курсы писательского мастерства (какая ирония!), но даже с этой работой благодаря своему склочному характеру справлялась паршиво. И после того, как она наорала на слишком много о себе думающего белого студента (сухая статистика, словосочетания «белая вина» и «белые привилегии» впервые упоминаются по тексту романа в первой же главе от лица Зелу — что прекрасно ее характеризует) ее вежливо попросили на выход, за что получили еще пачку обвинений в расизме, которые главная героиня выкрикивала, раскуривая очередной косяк. Я даже не очень утрирую, первую половину романа она «летает» практически постоянно. И вот, в отчаянии, под влиянием эмоций и веществ, она начинает писать научно-фантастический роман «Rusted Robots» о постапокалиптическом мире, где человечество вымерло, а человекоподобные роботы Хумы пытаются сохранить истории, культуру и смысл существования.

Роман становится мировым бестселлером, его продажи поражают воображение, а сама Зелу получает семизначный гонорар, моментально становясь знаменитостью. Не за горами и экранизация, за которую берется крупнейшая голливудская студия. (У романа Окорафор, к слову, успехи были более скромными, а разговоры об экранизации затихли, не успев начаться). Так что же это за роман такой, «Ржавые роботы», который был признан лучшей научной фантастикой современности и заимел миллионы поклонников по всему миру? По сюжету героиня заходит на сайт фанфиков, и там фанатских продолжений больше чем у Гарри Поттера. О, это, пожалуй, первый повод выпасть в осадок. Итак, человеки вымерли. На их смену роботы пришли. При этом сами роботы разделены на две фракции: те, которые существуют в механических телах на постоянной основе и те, которые большую часть жизни живут в сохранившемся аналоге Всемирной сети в виде своего рода цифровых привидений. При этом сознание их сосредоточено всегда строго в определенном месте, что сразу же переводит произведение в аналог своего рода технофэнтези, или фантастики золотого, доинтернетовского века. Главный герой, робот по имени Анкара, странствует по Африке, собирая оставшиеся после людей истории, и узнает «ужасную информацию» — странствующие по космосу искусственные интеллекты заразились инопланетным вирусом и сейчас летят на Землю, чтобы уничтожить ее. В отчаянии он пытается предупредить соплеменников, но те слишком заняты междоусобной войной между «призраками» и «железяками», поэтому не делают ничего, чтобы готовиться к инопланетному вторжению.

И вот этот тривиальный сюжет, который даже по стандартам золотого века смотрелся бы весьма бледно, поражает воображение читателей и становится невероятным хитом? Верится с трудом. Призрак Октавии Батлер так и вовсе смотрит на подобные поделки с недоумением. Но тем не менее происходит именно так и причина тому одна: мэрисьюшность главной героини. Да, Окорафор наступила на любимые писательские грабли: введя в роман свое альтер-эго она не смогла избежать того, чтобы весь мир не крутился вокруг нее. Драматическая предыстория никуда не девается, но в романе-то мы наблюдаем за историей успеха, а не за тем, как она преодолевала себя и свыкалась с тем, что больше никогда не сможет ходить. Тем более, дальше по сюжету материализуется миллионер, который дарит ей экзоскелет, возвращающий эту возможность. А другой миллионер в финале появляется, чтоб исполнить ее давнюю мечту и отправить ее в космос. Не говоря уж о мировой славе и известности, которую обретает благодаря одному-единственному роману, после которого она словила писательский блок и больше, скорее всего, ничего не напишет. Да что там говорить, она парализована ниже пояса и фригидна, но лучший мужчина романа влюбляется в нее с первого взгляда — еще до обретения известности. Иногда с ней, конечно, случаются неприятности, но они не имеют последствий, как весьма нелепо описанная попытка «отмены», про которую скоро забывают, так и попытка похищения — которая проваливается, но благодаря которой слава героини взлетает до небес. Попытка там, попытка здесь, чувствуете? Даже если на горизонте маячит опасность, с героиней ничего не случится. И даже ее токсичная семейка в итоге ее принимает — в книге буквально не остается неотработанных запросов типичной Мэри Сью. Не оправдываются даже стивенкинговские флешфорварды, что, мол, вот, где-то дальше с героиней случится что-то плохое. Нет, этого просто не происходит, может автор просто забыла, а может, это для второго тома осталось, который так никогда и не будет написан. Хотя признаю, сцены, в которых она злится, что семья общается между собой, при этом не обсуждая Ее — весьма хороши, как же это болезненно, понимать, что мир вокруг тебя не крутится. Жаль, что оно не длится долго и после пары до обидного оскорбительных эпизодов, когда она не является пупом земли, все очень быстро возвращается на круги своя.

Книгу часто хвалят за передачу опыта инвалидности, опыта принадлежности к «маргинализованной группы», но накой он нужен, если за ним не стоит никакой интересной истории, окромя километров отборного лытдыбра и почесывания спинки героини? Идентичность автора не делает книгу хорошей. Она не имеет вообще никакого отношения к качеству текста. Здесь же, увы, недожато по всем фронтам. Возьмем ту же историю с «отменой» после неудачного интервью — здесь автор как будто побоялась сравнений с «Йеллоуфейсом» Куанг — линия есть, но никуда не идет, будто бы более глубокий сюжет был сокращен, чтобы избежать обвинений в плагиате. Отмена никак не влияет на героиню (кроме того, что она денек погрустила), а дальнейшие события развиваются так, будто никакой отмены и не было. Не говоря уж о том, что в целом история отмены черной женщины-инвалида смотрится весьма неубедительно — такая сама кого хошь отменит, попробуй слово скажи. Аналогично — история с экранизацией, действие которой перенесли из Африки в США, а героев-роботов сделали из африканцев американцами и дали типично «белые» имена. Ну кто в такую фигню нынче поверит? Это даже не фантастика, не фэнтези, а психоделика какая-то!

А если серьезно, в романе, который получил премию Локус за лучший фантастический роман и претендует на другие крупные награды в этой же категории, прискорбно мало фантастического. Настолько, что выйди он на русском — я бы его в фантастической серии издавать не рекомендовал, главы про роботов очень плохо прописаны и занимают в лучшем случае 1/5 от общего объема романа.

И вот тут мы подходим к тому, почему роман в рекламных анонсах называли «новым словом сторителлинга». И ох, я даже не знаю, как к этому подступиться. Будет спойлер — я предупредил.

При этом до самой последней главы романы «про роботов» и «про писательницу» существуют как бы параллельно, совершенно никак не влияя друг на друга, хотя обещался некий метанарратив, переплетение истории Зелу и ее роботов. Но ничего этого нет. Роботы — отдельно, Зелу — отдельно, в конце меняем лево на право. Даже роланбартовская идея «Смерти автора», вынесенная в название романа в итоге свелась к тому, что писательница бомбит на то, что фанфики неправильные сочиняют: какую бы идею Окорафор ни взялась реализовывать, выходит разочаровывающе плоско. Да и язык написания, особенно после Дукая, совсем уж простецкий, настолько, что местами адаптированной литературой попахивает.

Это далеко не первое произведение Окорафор из прочитанных мною, и все примерно в одном стиле — простенько, плоско, по-подростковому эмоционально. И при этом множество наград, как от читателей, так и от критиков. Но может именно эта простота, эта прямолинейность в передаче эмоций (главная из которых — жгучая обида на мир, который как-то смеет вращаться не вокруг тебя) и является главным секретом популярности? Вариант, что идентичность автора делает книгу удобной для рекомендаций, мол посмотрите «черная женщина-инвалид пишет о черной женщине-инвалиде, которая пишет роман о роботах» и качество текста при таком подходе меркнет перед «важностью» высказывания, я нахожу оскорбительным, в первую очередь, для самого автора. Хотя, предвижу, такие обвинения будут.

Поэтому я вместо этого предложу другой вариант: что если Окорафор сознательно написала посредственный роман о посредственном романе, который становится хитом, — и тот, что характерно, действительно стал хитом? Вот это был бы номер!

1. Фонда Ли «The Last Contract of Isako». Самурайская космическая опера от автора «Саги Зелёной Кости». Что интересно, в процессе работы над книгой дилогия превратилась в одиночный роман — обычно бывает наоборот. А еще выход книги запланирован на русском языке.

---

2. Марта Уэллс «Platform Decay». Продолжение бесконечных приключений Киллербота, которые и до сериала имели бешеную популярность, а сейчас так и вовсе стали одним из самых популярных фантастических циклов современности. Предыдущие части были выпущены на русском, эту, наверняка, ждет та же участь.

---

3. Вонда Макинтайр «Curve of the World». Дописанный писательницей незадолго до смерти роман в жанре альтернативно-исторической утопии, который нашел своего издателя только спустя более чем 7 лет.

---

4. Мэтт Хейг «The Midnight Train». Продолжение сверхпопулярного романа «Полночная библиотека», на сей раз обещающее элементы хронооперы.

---

5. Трэвис Коркоран «Red State Mars». Новый роман от автора дилогии «Аристилл». Автор на сей раз выбрал тему соперничества США и Китая за контроль над колонизацией Марса.

---

6. Роберт Сойер «The Downloaded 2: Ghosts in the Machine». Бумажная публикация ранее существовавшего только в формате аудиокниги нового романа Роберта Сойера, в котором он эксплуатирует любимую тему оцифровки сознания.

---

7. Нил Эшер «Dark Agent». Новый роман масштабного цикла «Polity Universe», второй том дилогии «Time's Shadow», смешивающий космо- и хронооперу. По сюжету главный герой завладевает артефактом, который после смерти владельца отматывает время назад и дает возможность переиграть события.

---

8. Энн Леки «Radiant Star». Новый самостоятельный роман, действие которого происходит во Вселенной Империи Радч, которой писательница посвятила уже пол дюжины романов, включая отмеченную множеством наград Трилогию Слуг.

---

9. Ким Ньюман «Model Actress Whatever». Новый роман Кима Ньюмана — лихо замешанный коктейль из альтернативной истории, шпионского триллера и бесконечного числа культурных отсылок.

---

10. Томас Элрод «The Franchise». От отмеченных многочисленными наградами и известных авторов перейдем к дебютантам. Первый роман — эдакая смесь Шоу Трумана и «Герои умирают» Мэтью Стовера — фэнтезийное королевство оказывается лишь высокотехнологической декорацией, но его жители, пока еще не знают, что они — актеры в трагической постановке.

---

11. Махмуд Эль-Сайед «The Republic of Memory». Еще один дебютант, но на сей раз перед нами классическая космическая опера про бунт на корабле поколений, вот только по анонсам издателей роман был во многом вдохновлен событиями Арабской весны.

---

12. Мэтт Динниман «A Parade of Horribles». Продолжение сверхпопулярного лит-РПГ цикла «Карл — обходчик подземелий» по сюжету которого разрушенная пришельцами Земля была переделана в многоуровневое подземелье для проведения смертельной игры на выживание.

---

13. Адриан Чайковски «The Best of Adrian Tchaikovsky». Хотя сборник лучший рассказов Адриана Чайковски был слит в сеть уже пару месяцев назад, на бумаге его выход задерживался и из печати книга вышла только в начале мая. И тут обнаружилось, что весь тираж был раскуплен еще на предзаказах. Такие дела.

14. Шеннон А. Чакраборти «The Tapestry of Fate». Долгожданные продолжения приключений вышедшей на пенсию пиратки Амины Аль-Сирафи. К сожалению, в данном случае, перспективы издания на русском языке туманны, хотя Трилогия Дэвабада пользовалась большой популярностью.

---

15. Джим Батчер «Out Law». Большая повесть по миру цикла «Досье Дрездена». Видимо, Батчер, наконец, пробил писательский блок и выдает новые книги на гора.

---

16. С. А. Барнс «Death's Daughter». Стэйси Кейд, более известная как С. А. Барнс, написавшая несколько романов в жанре космического хоррора, включая «Мёртвую тишину» пробует себя в новом жанре — темное романтическое фэнтези, главной героиней которого является дочь Смерти.

---

17. Нги Во «A Long and Speaking Silence». Седьмая часть отмеченного наградами цикла ориентального фэнтези «Поющие холмы».

---

18. Наоми Исигуро «The Rainshadow Orphans». Фэнтезийный дебют дочери нобелевского лауреата Кадзуо Исигуро. Обещают смесь киберпанка, японского фольклора и аниме Studio Ghibli.

---

19. Алан Мур «I Hear A New World». Вторая часть пятитомника Алана Мура про магическую историю Лондона 20 века.

---

20. Р. Дж. Баркер «Mortedant’s Peril». Детективное городское фэнтези, главный герой которого умеет читать мысли недавно умерших.

---

21. Себастьян де Кастелл «Our Lady of Blades». Продолжение популярного цикла фэнтези "плаща и шпаги". У нас, правда, дальше второго тома дело не пошло.

---

22. Джефф Нун «Moon Over Brendle». Новый роман от автора «Брошенных машин» и «Вирта», стилизованный под мемуары писателя, который имеет доступ в иной мир.

---

23. К. Дж. Паркер «Sister Svangerd and the Devil You Know». Второй том вполне классической для Паркера трилогии авантюрного фэнтези.

---

24. Вероника Рот «Seek the Traitor's Son». Начало дилогии, "фэнтезийная дистопия" от автора «Дивергента» про "дочь охотника за головами, рыцаре, который клялся защищать её, и пророчестве, которое разрушает их жизни".

---

25. Гарри Тертлдав «Lightning Runes». Второй том нуарного городского фэнтези от автора, который более известен альтернативно-историческими романами.

---

26. Джен Уильямс «The Dreamless». Писательница не так давно дебютировала на русском языке с Дилогией Когтя. Новый роман продолжает цикл, написанный в популярном поджанре ромэнтези.

---

27. Францес Уайт «The Bone Door». Второй роман обладательницы Премии им. Сиднея Дж. Баундса за лучший дебют, остросюжетное однотомное фэнтези сосредоточенное на жестокой игре на выживание.

28. Рэй Нэйлер «Palaces of the Crow».Действие нового романа Нэйлера происходит в Литве 41 года, когда группа детей прячется от ужасов войны в зловещем лесу, полном слишком разумных воронов.

---

29. Ник Каттер «The Dorians». Хоррор о паразитах, дающих своим носителям бессмертие. Автор весьма активно переводится на русский. Возможно, и до этого романа дойдет дело.

---

30. Сара Ланган «Trad Wife». Роман от трёхкратного лауреата премии Брэма Стокера. По сюжету журналистка приезжает на отдалённую ферму, чтобы разоблачить королеву движения «традиционная жена», но вместо этого сталкивается с паранормальным ужасом.

---

Спасибо за внимание. В ближайшее время, скорее всего завтра, в колонке будет новая рецензия.

Сразу после анонса издания «Льда» Яцека Дукая на английском языке я решил, что буду читать его главный роман именно так. Про перевод на русский язык я слышал мало хорошего и много критики, начиная от спорных переводческих решений, заканчивая общим косноязычием. На официальное издание на русском, понятное дело, надежды мало: хотя права на Лёд и были куплены издательством АСТ, причем довольно давно, ждать его издания в нынешних условиях вряд ли стоит. Впрочем, и на английский роман перевели далеко не сразу: первоначально он планировался к выходу еще в 2012 году издательством Atlantic Books, но оно роман "не потянуло" и позже заявило, что все работы по переводу книги прекращены. В 2017 году права на "Лёд" купило другое англоязычное издательство — Head of Zeus. В качестве переводчика была выбрана Урсула Филлипс — британская учёная и переводчица, доктор наук, сотрудница Школы славянских и восточноевропейских исследований Лондонского университета — профессионал, который чаще работает с историческими и научными текстами, чем с художественными (хотя за ее плечами немало академических переводов польской классики). Пожалуй, лучшего кандидата на роль переводчика романа Дукая, действие которого разворачивается в альтернативном 1924 году, придумать сложно. Но даже у нее работа над романом заняла более пяти лет. Свое послесловие она назвала «Переводя "непереводимое"» и не случайно: сам Дукай изначально считал роман «непереводимым» из-за культурных и лингвистических особенностей, которые практически невозможно адекватно передать на другом языке. Зачастую требовался не столько перевод, сколько лингвистическая реконструкция текста, для передачи его особенностей, балансируя между сохранением особенностей оригинала и передачи ощущения от текста, которое испытывал читататель на польском, читателю англоязычной версии.

Первая и, пожалуй, самая фундаментальная проблема, которая встала перед Филлипс — перенесение на английский язык уникальной повествовательной формы романа. Повествование в «Льде» ведется от лица Бенедикта Герославского, и в то же время — от безличного повествователя, который грамматически маркирован как третье лицо с возвратной частицей «się» (например, «czytało się» вместо «czytałem»). Это создает эффект отстранения, отчуждения героя от собственного «я», что напрямую связано с его философскими размышлениями о собственном несуществовании. Филлипс называет это «безличным повествованием от первого лица» (impersonal first-person narrative). Задача была в том, чтобы передать эту концептуальную странность на язык, в котором нет аналога такой частицы. В русском любительском переводе был использован, пожалуй, самый ужасающий вариант из возможных: повествование идет от некоего "я-оно" (да, так каждый раз и пишется. "Я-оно село. Я-оно встало. Я-оно пошло"). Вариант громоздкий, нелепый и никуда не годный. В англоязычном переводе Филлипс рассматривала несколько вариантов. Конструкции с безличным «one» (one read) были отклонены, так как «one» — это тоже субъект, а задачей было субъектность подавить; к тому же многократное повторение «one» выглядело бы стилистически невыносимым. Использование герундия (reading) также не подошло, поскольку смешивалось бы с другими функциями окончания -ing в английском и создавало бы путаницу.

Решение, которое нашла Филлипс, заключалось в использовании чистого инфинитива без показателей лица, числа и времени. Например, «czytało się» превращается в «read». Так, предложение, которое в обычном переводе звучало бы как «I read», передается одним словом «Read», вынесенным в начало предложения. То есть она буквально изобрела безличные предложения в английском языке. В случаях же, где такая конструкция невозможна (например, в некоторых отрицательных предложениях), переводчица прибегает к пассивным или безличным конструкциям вроде «there was no reading» или «the thought occurred». Это решение сохраняет ту же степень странности, которую испытывает польский читатель, и, по оценке самой Филлипс, работает примерно в 80% случаев. Главное все время держать в уме, что безличные предложения относятся к Герославскому, впрочем, к этому можно привыкнуть.

Вторая сложнейшая задача, передача взаимодействия и смешения польского и русского языков, на котором держится огромный пласт созданной Дукаем альтернативной реальности. В мире романа Российская империя не пала в начале 20 века, и русский язык глубоко проник в речь польских подданных. Дукай постоянно вплетает русизмы в польское повествование, записывая их латиницей. Для польского читателя, знакомого с общими славянскими корнями, такой гибридный язык в целом понятен и создает особый исторический колорит. Передать это на английский практически невозможно, ведь с русским языком у него общих корней поменьше, скажем так. В русском любительском переводе задача снова решалась весьма топорно: русизмы выделялись курсивом и часто писались на разговорный, почти пародийный манер ("Гаспадин Герославский", а не "господин"). Решение Филлипс можно признать неидеальным, но компромиссным: она пытается сохранить эффект присутствия русского языка через частичное сохранение русских слов. Попытка оставить без перевода все русизмы сделала бы текст практически неподъемным для англоязычного читателя. Попытка давать им пояснения в тексте выглядела бы довольно громоздко и неестественно. Для персонажей русизмы — это не иностранные слова, а часть их естественного дискурса, поэтому выделение курсивом или десятки сносок сильно били бы по атмосфере. (Если в русском переводе около 500 сносок, то в английском их нет. Вообще.) Поэтому существенная часть русизмов прямо переводится на английский. Филлипс оставила без перевода лишь ряд ключевых слов для сохранения «русского колорита»: bumaga, diengi, ispravnik, izvoztchik, samovar, troika и т.д. При этом значение слов для англоязычного читателя должно быть понятно из контекста или быстро проясняться. Также остались без перевода культурно-нагруженные слова, вроде katorga, katorzhnik, вместо нейтральных английских аналогов («hard labour», «exile»), чтобы передать их политические и эмоциональные коннотации. Для тех же, кто не знаком с русским языком, многие из этих слов функционируют почти как авторские неологизмы, коих в романе и так рассыпано великое множество.

С этой же проблемой связана передача табеля о рангах Российской Империи через формы обращения. Обязательные «Ваше благородие» и «Ваше высокоблагородие» в речи становятся одним из инструментов власти, который Герославский, как бесправный поляк, часто пребывающий в высшем обществе, постоянно испытывает на себе. Филлипс осознанно отказывается от устоявшихся, но несущих лишние ассоциации английских аналогов, таких как «Your Honour» (что для англоязычного читателя, безусловно, ассоциируется с судьей) или «Your Worship» (ассоциируется с мэром). Вместо этого (или простого сохранения русизмов) она применяет языковую кальку, которая должна буквально передавать русскую форму и ее гротескную напыщенность: «Ваше благородие» (Vashe blagorodiye) в переводе становится «Your Esteemed Nobleness», а «Ваше высокоблагородие» (Vashe vysokoblagorodiye) — «Your Highly Esteemed Nobleness». Для «Ваше сиятельство» она использует «Your Illustriousness», а для императора — «Your Imperial Exaltedness», вместо привычного «Majesty». Это решение, возможно, звучит для англоязычного уха так же чуждо и тяжеловесно, как кружева имперской бюрократии для Герославского, что и требовалось передать.

Следующая задача, стоящая перед переводчицей, заключалась в сохранении и передаче архаичного стиля текста. Оригинал был написан с использованием польской орфографии до реформы 1936 года, что создает у читателя ощущение, будто бы в его руках реальный исторический документ (как если бы русскоязычный читатель увидел текст с ятями). Однако в английском языке разница между текстом начала XX века и современным не столь разительна. Чтобы добиться схожего эффекта, пришлось бы прибегать к языку XVIII века, что создавало бы абсурдный анахронизм. Примером для подражания, как упоминает Филлипс, служил роман Томаса Пинчона «Mason & Dixon», но его стилизация под XVIII век не подходила для передачи русского колорита. Решение Филлипс было весьма прагматичным: она использовала викторианскую и эдвардианскую литературную норму, тщательно следя за тем, чтобы не использовать слова, появившиеся после 1930 года. Это создало эффект «старомодности», но не архаики, и позволяет тексту звучать так, как если бы рукопись Герославского была написана на аутентичном английском языке своего времени, а не переведена на стилизованный язык далекого прошлого. С другой стороны, читая то, что получилось у Филипс, я часто ловил себя на том, что читаю не викторианскую литературу, которую я прочитал в оригинале не большое, но достаточное количество чтоб улавливать стиль, а, скорее, перевод Достоевского со скрупулёзной передачей его тяжеловесности. И, наверное, это лучший комплимент, который я, увы, не могу сделать переводу на русский, который часто бывает тяжеловесен из-за стилистической беспомощности, а не стилизации.

И, наконец, самая спорная для меня часть перевода — работа с «дукаизмами». Здесь Филлипс часто увлекается и забывает роль переводчика, действуя как соавтор, пытаясь переводить слова, основываясь не на буквальном значении, а передавая образ, звучание, ощущение. Проблема в том, что иногда она слишком далеко уходит от оригинала, создавая свои смыслы. И здесь у нашего перевода, кой-то веки преимущество, ведь ничего переводить было не нужно. Например, форма жизни, рождённая из Льда «luty», так и переводилась как «люты» (то, что это по-польски также означает «февраль» было потеряно — ну да и фиг с ним). У Филлипс же люты превратились в gleiss (мн. ч. gleissen). Это псевдозаимствование из немецкого языка, в котором такого слова не существует, но его звучание и написание вызывают ассоциации с «glacier» и «ice». Антонимы światło / ćmiatło превращаются в licht / unlicht (в русском переводе свет/тьвет), а świecień (светень) — в glintz, очередное псевдозаимствование с немецкого, передающее ощущение вспышки, яркого отблеска. Но чаще всего адаптация неологизмов для англоязычного читателя идет путем полного отказа от их русскоцентричной природы, что отдаляло их от меня, читателя, в первую очередь, русскоязычного. С другой стороны, хотя с отдельными переводческими решениями можно соглашаться или не соглашаться, но судить перевод только по ним — крайне поверхностный подход. В целом же стоит отметить, что работа была проделана колоссальная, комплексная и методичная. Перевод удался, но учитывая сложность текста и объем в 1200 страниц, подходит он только для очень подкованного в английском языке читателя. Текст сложный, а неуверенное владение языком сделает его практически нечитаемым. Я прочел на английском уже, наверное, под сотню романов и без счета рассказов, но даже так чтение «Льда» заняло без малого два месяца (параллельно я прочел еще несколько книг и на несколько даже написал обзор — но это совсем другая история).

Теперь, подробно обсудив перевод и его особенности, пришло время поговорить о самом романе.

Итак, май 2005 года. Яцеку Дукаю 30 лет. Он садится писать то, что, как он рассчитывал, будет очередным рассказом для фантастической антологии, но в процессе написания "рассказ" перемахнет за тысячу страниц, станет его magnum opus и одной из самых значительных книг в истории польской фантастики. Он будет опубликован в 2007 году и впоследствии принесёт ему множество наград, как в научно-фантастических кругах (в частности, Премия им. Януша А. Зайделя, Премия им. Ежи Жулавского — последняя впервые вручена в 2008 году и Дукай стал ее первым призером), так и за их пределами (премия Фонда Косцельских, вручаемая польским писателям моложе 40 лет, премия Европейского союза в области литературы). Сюжет романа переносит нас на сотню лет назад, в 1908 год, когда на центральную Сибирь упал метеорит, состоящий из вымышленного минерала тунгетита, с крайне необычными, обращающими вспять привычные законы термодинамики, свойствами. В частности, при получении энергии он снижает свою температуру. От удара о землю (и, следовательно, передачи огромного количества энергии) начались сильные морозы, которые вскоре начали распространяться по Сибири, достигая и Европы. Обледенение влияет не только на климат: оно изменяет как человеческую психику, так и сам ход истории: не было ни убийства Франца Фердинанда, ни Первой мировой войны, ни падения монархий, ни послевоенного восстановления Польши во Второй Польской Республике, ни русской революции. Всё замёрзло. Ученые со всего мира стекаются в Российскую Империю, поскольку появление "зимнего железа" с уникальными возможностями, постепенно меняет ход научного прогресса, а Сибирь, откуда оно поступает, постепенно становится центром науки и промышленности.

С точки бифуркации прошло 16 лет. На дворе июль 1924 года, в Европе царит зима. Бенедикт Герославский, студент-математик, карточный игрок-неудачник и пьяница с кучей долгов за плечами, за шкирку вытащен из своей варшавской квартиры чиновниками Министерства зимы. В обмен на сумму, достаточную, чтобы погасить долги, его сажают на транссибирский экспресс, чтобы он нашел своего отца, ссыльного польского революционера, который, по слухам, нашел способ общаться со странными ледяными существами, известными как люты, распространяющимися по миру с приходом зимы. Путешествие будет долгим. А начнется оно с трансформации героя, которая необратимо повлияет на повествование.

Но перед тем как коснуться её, стоит поговорить о фундаментальном конфликте, лежащем в основе романа, заключенном в различии между двумя типами логики — двухзначной («зимней») и трёхзначной («летней»). По сути «зимняя» логика отсылает к детерминизму (утверждения о будущих событиях уже сейчас либо истинны, либо ложны — просто мы не знаем, какие именно. Будущее предопределено), а «летняя» к индетерминизму (утверждения о будущих событиях, которые ещё не предопределены, не являются ни истинными, ни ложными — они принадлежат третьей категории «возможных»). Абстрактные логические построения, изложенные в работах польских философов Яна Лукасевича и Тадеуша Котарбиньского (что особенно значимо для Дукая) в романе обретают материальное воплощение и играют формообразующую роль в сюжете.

До падения метеорита и в областях, не затронутых льдом, властвует трёхзначная логика «Лета»: работает вероятностная физика, от теории вероятности, до квантовой неопределенности, свобода воли, историческая изменчивость, прошлое не определено также, как и будущее, ведь оно может трактоваться совершенно по-разному, в зависимости от наблюдателя, а моральные дилеммы часто не имеют однозначных решений. Но лёд, распространяющийся от места падения Тунгусского метеорита, фундаментально меняет логическую структуру реальности. В зонах его влияния трёхзначная логика схлопывается в двухзначную. Квантовая неопределённость перестаёт работать — эксперимент с двумя щелями всегда показывает две точки вместо интерференционной картины, если монета в первый раз выпала орлом, во второй раз будет решка, без статистических колебаний. Человек не может действовать вопреки своей природе; здоровые не болеют, больные не выздоравливают (но и их состояние не ухудшается). В мире двухзначной логики невозможно убедительно солгать, поскольку ложь предполагает манипуляцию с «возможными» состояниями истины, которая в мире двухзначной логики «заморожена». Главным следствием этого оказывается буквальная остановка истории: отсутствие «возможно» означает отсутствие исторической изменчивости — революции, войны и любые социальные преобразования становятся невозможными. Именно поэтому в мире романа не случилось Первой мировой войны.

Вернемся к Герославскому, который как талантливый математик и логик подходит к проблеме существования с холодной точностью, присущей его профессии. Живя в мире, который фактически подрывает существование субъектности на уровне физики, он делает самые радикальные выводы. Если каждый выбор предопределён начальным состоянием системы (властью «зимней» или «летней» логики), то думать о себе как о деятельном субъекте — иллюзия. Существование «я» как устойчивого субъекта невозможно доказать — мы ощущаем не более чем поток мыслей и ощущений, а не собственное единое «я», которое было бы их владельцем, а язык, которым мы себя описываем («я думаю», «я чувствую»), может быть лишь грамматической привычкой, а не отражением реальной структуры бытия. В таком случае есть ли смысл за нее держаться? Или лучше отказаться от «я» как от устаревшей и ложной концепции, что и делает герой. Поскольку главный герой не верит в существование своего «я», большая часть романа написана в безличной форме. В свете этого решение нашего переводчика со всеми этими «я-оно» кажется еще более неуклюжим.

Убеждение в собственном несуществовании не делает Герославского пассивным персонажем. Напротив, его действия часто весьма решительны, а сам он часто вовлекается в сложные политические и метафизические интриги. Парадоксальным образом, отказ от веры в «я» в качестве субъекта ведёт к большей свободе действий — если нет «меня», который мог бы потерпеть неудачу, то нет и страха перед ней. Вся жизнь Герославского до путешествия в Сибирь — это бесконечная цепь защитных маневров, попыток избежать унижения, которые ведут к ещё большему падению: пьянство, карточные долги, потеря социального положения. Герославский патологически стыдлив, вынужден постоянно реагировать на действия других людей, чтобы избежать ещё большего стыда, что ведет лишь к очередному унижению, поэтому он никогда не может действовать так, как хочет. Но в мире «Льда», где история заморожена метафизической силой, а будущее кажется предопределённым, отсутствие привязанности к собственному существованию оказывается ключом к деятельной силе. Герославский, один из немногих, может действовать свободно, потому что он не ограничен необходимостью защищать или реализовывать своё «я». Ведь никакого «я» у него больше нет.

Не удивительно, что Герославский оказывается в центре целого клубка интриг, и не только потому что он оказывается сыном знаменитого Мороза, человека подчинившего себе Лед, сама его личность также приковывает внимание самых разных фракций. Прежде всего это непримиримые противники: Ледняки (Lyednyaks) консерваторы и сибирские промышленники, поддерживающие «замороженную Россию», видящие во льде защиту от хаоса, революций и войн и Оттепельники (Ottepyelniks) революционеры и сторонники перемен, стремящиеся к буквальной и политической «оттепели», последних поддерживает сам царь, объявивший войну Зиме. Каждая фракция не является единой и делится на ряд политических течений, самые главные из которых, пожалуй мартыновцы, которые сознательно идут на замерзание, стремясь к абсолютной определённости льда и противостоящие им последователи Николая Фёдорова, русского философа-космиста, проповедовавшего всеобщее воскрешение — идею, требующую трёхзначной логики, где будущее открыто для чуда.

Да, в романе просто невероятное количество реальных исторических личностей и персонажей, уже с самого начала, с путешествия на транссибирском экспрессе, Герославский познакомится с немалым количеством реально существующих персон (некоторые из них, которые в нашем мире жили ранее описываемых событий, например, мадам Блаватская и Жюль Верн были перенесены в книгу со слегка измененными именами, но узнаваемыми типажами). Наиболее примечателен из них, конечно, укротитель логики и архитектор Арсенала Лета, Никола Тесла, стремящийся с помощью электричества «разогреть» Лёд, подчинить себе время и навязать космосу свою волю, какой бы ни была цена — для него и для самой реальности. Что интересно, вся вторая часть, посвященная путешествию, кроме погружения в мир и философскую проблематику романа прекрасно работает как классический герметичный детектив. По всей видимости, есть те, кто хочет убить Теслу, чтобы помешать ему завершить свою миссию, хотя вскоре становится ясно, что есть и те, кто жаждет сорвать и миссию Герославского. Вместе со своей новой знакомой, Еленой Мукланович, больной чахоткой дворянкой, едущей в ледяной санаторий, который подарит ей еще несколько лет жизни (или жестокой аферисткой и преступницей, которая заняла ее место — там где лед до сих пор не властвует безраздельно, прошлое также неопределенно как и будущее — одна из лучших сцен романа, то как Бенедикт и Елена рассказывают друг другу все более шокирующие истории о своем прошлом, оставляя на откуп читателя, какие из них лживы, а какие — истинны) они пытаются вычислить его, попутно применяя арсенал «зимней», «летней», а иногда и женской логики.

Своей кульминации роман достигает в третьей части, действие которой происходит в Иркутске, постепенно становящемся второй столицей Российской Империи. Но, не могу не отметить, кульминация эта получилась перегруженной. Роман и раньше страдал от избыточности (хотя нет, не так, самому роману избыточность не причиняет никаких неудобств, страдал я, как читатель), но после завершения путешествия Дукай перестает щадить читателя: сонм персонажей, исторических и выдуманных, тугой клубок политических интриг, пространные монологи и описания научных исследований: путь к обретению отца долог, и Герославский проводит большую его часть в Иркутске, по крупицам собирая информацию и знакомясь с самыми разными людьми, что постепенно формирует его собственную теорию истории, выраженную в написанной им брошюре «Аполитея, или Не-государство». Что интересно, подход, предложенный Герославским, для нас, детей «летней» логики, кажется, мягко говоря, спорным, а отказ от государства, как инструмента угнетения человека человеком — утопичным. (Тут, кстати, он не упускает возможности еще разок потеребить польскую национальную гордость, по Герославскому шляхетская склочность и анархические обычаи — это симптом желания жить без государства, что становится экспериментальной базой для аполитеи). Но с уничтожением «летней» логики на смену чиновникам, комиссарам, министрам и царям приходит математическая необходимость. В царстве природы нет государства: гусеница превращается в бабочку не потому, что царь насекомых издал указ, а потому что это естественный ход вещей. То, что необходимо, не требует принуждения. То, что истинно, не требует голосования. Есть только Soletruth (еще один неологизм Дукая) — неопосредованная истина, которая не нуждается в человеческих интерпретаторах. Постепенно Герославский становится математиком истории, а после встречи с отцом, обретения подлинного «я» и способности действовать — её творцом.

Роман простой и в то же время сложный. В отличие от многих других своих книг, здесь Дукай задает весьма простые в формулировке вопросы. Что такое свобода? Возможна ли она в мире, где каждое событие жёстко детерминировано? Что такое история? Является ли она потоком случайностей или реализацией предопределённого плана? Что значит быть человеком? Определяется ли человеческая природа способностью выбирать между альтернативами? Но размышляет над этими вопросами Дукай применяя не только весь имеющийся в наличии на начало двадцатого века философский аппарат, но и весьма оригинальные фантастические допущения. Прибавьте к этому архаичную, перегруженную, беззастенчиво избыточную манеру написания, и на выходе получится текст, который требует от читателя либо академического терпения, либо мазохистской преданности жанру. Философские отступления длятся десятками страниц, сюжет движется с медлительностью ледника, а грамматические эксперименты вынуждают читать очень медленно и вдумчиво. И это, пожалуй, делает его очень нишевым чтением и объясняет смешанные англоязычные отзывы. Где находится грань, за которой интеллектуальная избыточность Дукая перестаёт быть добродетелью и превращается в изощренную пытку читателя? Думаю, каждый ответит на этот вопрос самостоятельно.

Одно я могу сказать с ледяной уверенностью. Весь колоссальный труд Филлипс по созданию идеального перевода непереводимого текста служит для исчезающе малой аудитории людей, владеющих английским лучше, чем польским или русским, но разделяющих восточноевропейский культурный код. И пусть Head of Zeus вложило существенные средства в издание романа, ожидая открыть нового Лю Цысиня, наткнулись они на ледяную глыбу, которая не поддаётся ни теплу маркетинга, ни давлению жанровых ожиданий. «Лёд» невозможно пересказать в минутном ролике на тиктоке (да и не каждая тиктокерка поднимет такую томину), а любая попытка написать на него исчерпывающий обзор обернется провалом перед его монструозным масштабом. Коммерческого успеха не вышло. Да и не могло выйти. Экранизация воспоследует — также вряд ли. Тем не менее эта история о том, как несуществующий человек ищет несуществующее государство, стоит того, чтобы быть прочитанной.

---

После того как я, наконец, покончил с этим кирпичом, можно возвращаться к Хьюговым чтениям. Рецензия на роман Ннеди Окорафор «Death of the Author», который сегодня как раз взял Локус, будет уже на следующей неделе.